Пусть будет с тобою не так, как с другими-
Мечталось о счастье ином за морями. Казалось, все было обыденно с ними, Красиво и сказочно будет все с нами. Все было с другими не так, как с тобою- Реальнее, проще, грубее, нежнее. Казалась за морем любовь неземною. Теперь ни любви, ни земли не имею. Бокалом мартини залью ностальгию, Ведь в реку входить не положено дважды. Все будет с тобою не так, как с другими. А может быть все-таки будет однажды... |
Эта горькая горечь потерь: одуванчиковое молочко. Август туш отыграл - улетел. Одиноким стоит стариком юный клен, поседевшей листвой стелит под ноги желтый ковер. Знает он, что каких-то лет сто и, как гром, приговор: На костер! Так живешь, ожиданьем зимы, что согласно Законам- придет. Но кому-то с избытком дан и птичий ежевесенний полет. Ну а ты, не смогла, не дошла к рубежам, Лишь сентябрь - пижон, горы листьев сжигая дотла, серым пеплом накрыл Рубикон... |
На великой печали не приготовишь хрустящих гренок,
Они мигом подскочат и убегут, не смотри, что безноги, Поджимая безруко свои подгоревшие попы, Всему хлебу расскажут о кухне с великой печалью. На глубокой печали не разжигается теплое пламя, Только спички сгорают одна за одной одиноко. Рассыпаются. В форточку черной трухой улетают. Всему миру расскажут о доме с глубокой печалью. От безумной печали не примешь старинного друга, На пороге оставишь и даже в глаза не посмотришь, - Он посмотрит, увидит и молча уйдет восвояси. Только Богу расскажет про душу с безумной печалью. От смертельной печали начнешь забывать свое имя, И, устав, от ее беспокойной навязчивой речи, Упадешь прямо на пол. Уснешь… И тихонько во мраке Бог укроет тебя одеялом.. Что Ему остается… |
Спустилась ночь на тихий сад.
– Любимая, там звездопад! Пойдём, посмотрим со двора… – Уж спать пора. – Оставь, мой друг, не время спать, Желанье надо загадать. Такая, знаешь ли, игра… – Давай с утра. – Ну что ж, устала ты, мой свет. Идём в кроватку, спору нет. Позволь, я пуговичку ра… – Отстань! Жара. |
Мы отпустили руки лишь на миг –
И потеряли то, что так искали. И заблудился наш невольный крик В бесчисленных пространствах зазеркалий. Не по моей... не по твоей вине... Всё объективно: рвётся там, где тонко. Но болью отзовётся в глубине Счастливый смех – не нашего – ребёнка. |
От тебя остался только запах старости, беды и корвалола,
за закрытой крепко дверью шкафа планки на помятом пиджаке. Ну а я... на онемевших лапах выгнулся под старой радиолой, чтобы не позволить прикоснуться к ней чужой, надушенной руке. Ты прости, что я скулю и плачу, я же помню – «надо быть мужчиной», просто быть мужчиной по-собачьи – это значит верить до конца, несмотря на «может» и «иначе», наплевав на факты и причины, верить, что увижу, как коснётся вновь улыбка твоего лица... Мы помчимся! Горы и овраги, из под лап и мой весёлый лай... Помнишь, ты сказал, что все собаки после смерти попадают в рай?.. |
Запах от кофе, щекочущий нос, пенка, забвенье от папирос, люди в комментах, гости мои, девочка в лентах на полпути, ходят, терзают, щупают торс, и попивают сиреневый морс, рифмы слагают словно панно, и рассуждают, что не дано вырастить вишню, купить казино, ставят на Кришну и Сирано.
Стынут ладошки, слепят фонари, гол подоконник, ждущий зари мягких касаний, легких шагов, тенью от зданий, налетом из снов, плавятся слезы жесткой коры, протерлись у сердца края до дыры, сладкой обманкой дразнится дым, тянущий душу тяжкий калым, города стены сожмутся, простыл памятник Даме, бронзовый пыл... Что-то рисую, дышу на стекло, снова черкая пальцем... кино... мир черно-белый, горчит, как вино, сладостью хмеля под серым пальто... |
При рождении Бог целует ребенка...
Сумерки льдом в кардамон добавляет ночь Кровь, шоколад и вино - ненавистнейший вкус Памяти стершийся слой кровоточит - дождь Скинуть б забвение с ниткой порвавшихся бус Жемчуг, туман и полынь - улыбается бог Может быть бес - кто ж теперь различит? Шёлк, серебро и шифон. А над городом смог: Небо прядет белокурая, верная Фригг В баре безлюдно - сиди хоть всю ночь до утра Теплится свет прорывая FM-тишину Вроде-бы-жизнь утекает как та же вода В омут безмолвия, тянет ко дну в темноту Ноет где сердце, становится трудно дышать В окна неистово рвется бродяга-рассвет Боль как от раны - не исцелить, не унять Словно клеймо поцелуя, которого нет |
Пурга. Над настами полей несётся ветер,
И зёрнышки растерянных семей Снежинок - тащит в резком свете луны... Снежинки не видны. За руки взЯлись, Скукожились, спеклись, спаялись Перед бедой... И ветра вой, и пляска струй крупы По насту жёсткому... ВалАми, Сугробами и островами Нарисовался лик Судьбы... Рабы Ветров остановились вдруг: Кто сверху, кто внизу. Кто мук Изведает под гнётом мокрым снега? И верхние, у солнечного брега Лучей палящих - образуют наст... О Господи! Спаси ты нас... |
По Парижу бродил босиком,
У фонтанов танцуя буги, Все французы мне были слуги, А француженки – шер-подруги И ходили за мной гуськом. По ступеням на холм залез, К Сакре Кёр прикасался дланью, Сердце мне обжигало пламя, Я в восторге терял сознанье И картины скупал, как Крез. По Парижу ходил пешком, И надеюсь ещё вернуться, Чтоб у Лувра опять разуться, В Мулен Руж совершать безумства И есть мидий, хрустя песком. |
* * *
Послушай, так же нельзя врываться без стука в жизнь, Перемахнув годов прожитых этажи, Взбежать по ступеням лет, хозяином в дом войти… А если былого нет? А если к тебе пути Горючей полынь-травой позаросли давно? А если в душе покой, и сердце молчать должно? А если оно болит, (сквозь годы все та же боль!), Зачем его бередить и сыпать на рану соль? Снова напрасно ждать, снова смотреть в окно? Будет потом опять так, как было давно? В доме моем – мороз, в доме твоем – свет, Наши дороги – врозь, и перекрестков нет! Прими же мудрый совет: у нас чужие дома! Послушай! А впрочем, нет… Я тоже… схожу… с ума… |
Алекс ЗЕКЦЕР
1111999 Я люблю тебя сильней, нежели тогда, когда, не скрывшись еще в потоке дней, ты с каждым днем, уходя, все больней и безнадежней от меня отрывалась, оставляя за собой сожженное солнцем пространство, ибо солнце – тебе лишь имя в жизни моей. Отныне нет ничего… Ощущаю старцем себя самого. И все же, нет ничего на земле дороже тех слов, что брошены были, насмерть призванные сразить. Что же теперь, в пустой ночи, одиночество познавая, проклиная тебя и себя проклиная, признаю, что так и не смог забыть… И если, по совести говоря, открыться и не ходить по кругу, ты всё же осталась моей подругой и после одиннадцатого января. |