В соавторстве с Ю. Налётовой.

    
     Пятый ледниковый
       
       
        - Погоди... ща докурю... - Лариска затянулась последний раз и швырнула бычок за спину.
        Галя испуганно обернулась: а вдруг тот попал прямо на капот какой-нибудь шикарной тачки? Но, конечно, ничего подобного не случилось: там лишь изредка пролетала какая-нибудь машина, даже не приближаясь к разделительной полосе, на которой топтались две измученные жарой фигурки.
        Совсем другая картина - вожделенная и радующая глаз! - наблюдалась на противоположной стороне. Бесконечный автомобильный поток тащился со скоростью осторожной улитки, иногда полностью замирая: улитка останавливалась оглядеться и перевести дух.
        Пока Лариска возилась, приноравливаясь втиснуться в своего жирафа, Галя тоже изготовилась к старту. В левую руку взяла пачку рекламок, послюнявила указательный и большой на правой, оценивающе оглядела "жертв". Так. Древний "запор" - сразу мимо, ментовозка - само собой, тоже... Фургон "Технопицца" - ну-у... может быть, и подходит: эти водилы, небось, неплохо заколачивают, вполне могут покупать модные книжки, и опять же мужики, они...
        Стоп-стоп, чего-о-о?! "Технопицца"?! Боже, что это - пицца с машинным маслом... для роботов? пицца из Матрицы? А-а, неважно...
        - Пятый ледниковый период наступает! Читайте, не пропустите! - Галя юрко скакнула к таинственной "пиццематрице". Прицелилась, пихнула листовку прямо в свисающую из окошка размякшую лапу водилы. Лапа рефлекторно сомкнулась, помедлила, утянула захапанное внутрь. Отлично, следующий...
        Кто ругает уличное движение, мол, от пробок житья нет, тот совершенно неправ: вот, убили два часа на поиски, и во всей округе не находилось ни одного светофора, где бы успевало скопиться хоть семь-восемь машин друг за другом. Да и те, как ни торопись, не окучить до следующего зеленого света. Один, гад такой, окошко не открывает, другой флиртовать вздумал, кобель. Третий что-то спрашивает некстати - отвечать изволь очень вежливо: а вдруг это клиент проверяет качество работы! Они такие, клиенты. Ездят, зырят.
        Лариска наконец справилась с жирафом и засеменила вслед за напарницей по самой бровке, стараясь не оступиться.
        Это было непросто, учитывая, что у смотрового окошка в жирафе имелась "мертвая зона", не дававшая смотреть под ноги. Отодвинуться подальше от края тоже было нельзя: ровная ленточка грунта вдоль поребрика имела сантиметров тридцать в ширину, далее разделительная полоса была покрыта предательскими кочками с чахлой травкой и сложенными через каждые несколько метров маленькими горками мусора со щебнем. Этакие противотанковые заграждения. Противожирафные. Противоларисковые, да.
        - Пятый ледниковый наступает! У вас еще нет личного бункера?! - Галя подсмотрела в рекламку, как в шпаргалку. - Не станье жертвой разумных животных! Читайте, как команда из немногих выживших... - она перевела дыхание. Как раз водитель здоровенной черной дурынды неизвестной марки цапнул бумажку, не глядя, а до следующего пара метров, там всё равно не расслышат... Э, да там и окно не открывают. Сидят с кондишном, сволочи... А, нет, не сволочи: стекло поползло вниз. - "Зоопарк две тысячи пятьдесят пять"! Спрашивайте в книжных магазинах! Москва превратилась в город животных, немногие выжившие люди...
        - Девушка, а кто это у вас? Обезьянка? А что у нее с шеей?
        Галя скрипнула зубами и умильно улыбнулась:
        - Это жирафик!
        - Косматый?! - полная дама высунула голову с блондинчатой химией наружу, одновременно пытаясь всплеснуть руками.
        - А он мутант!
        - Я Рамзес пятнадцаты-ы-ый, предводитель разумных хищников! - подала голос Лариска, стараясь говорить басом. После пяти подряд высмоленных сигарет у нее хорошо получалось.
        - Господи... - дама убралась внутрь салона, выставила два пальчика и опасливо взяла бумажку. Галя уже ринулась к следующему авто, но успела услышать: - Надеюсь, я не доживу...
        И тут у нее в рюкзачке запиликал мобильник. Блин, очень "вовремя"! Она извернулась и запустила руку за спину.
        Сашка! Дыхание сразу перехватило.
        - Галюнчик, ты где, в салоне, как собиралась? А у меня для тебя подарок, можно я прямо сейчас?..
        - Санечка... - что сказать-то?! В салоне, да уж. Солярий высшего класса, природный! Галя сощурилась на ненавистное солнце. - Знаешь, тут как бы неудобно... Ну, это наше, девочковое... Может, вечерком? Ты сегодня не задерживаешься?.. К каким заказчикам? - проехавший сзади автобус заглушил ответ. - Какой-какой проспект? Тут окно открыли, а там машины шумят. Закрыли уже... Просвещения?!.. Нет-нет, ничего, это я анекдот вспомнила, потом расскажу... Слушай, мне так хочется подарок увидеть, но я мужественно потерплю! Сейчас никак нельзя... - мысль заметалась в поисках выхода и рванулась в единственную найденную дырочку: - Если честно, после процедуры немножко физиономия краснеет, понимаешь, и макияж накладывать не рекомендуют, а мне хочется быть перед тобой красивой. Раньше вечера - никак! Да, завтра... отлично, в шесть! Целую, зайчик!
        Галя поднялась на бордюр, почти прислонилась к мохнатому жирафьему боку и стала суетливо запихивать мобильник обратно в рюкзак. Руки дрожали, молния не хотела открываться, пачка листков, привычно зажатая между пальцами, словно колода карт, ни с того ни с сего выскользнула и разлетелась веером.
        - Всё пудришь мозги своему? - раздалось скептическое из недр жирафа. - Нормальный он у тебя парень, думаешь, ему гламурная дура лучше самостоятельной, работящей девушки?
        - Работящей! У тебя, Лорка, слова какие-то... прошлого века... Ты лучше скажи, чё делать?! Он по этой дороге сию минуту едет на Просвещения! Иначе никак, иначе бы тут и пробки не было! Представляешь?! Не, ты вникни: он едет, а я - вот она!
        - Ну мож эта... Макияжик тебе погламурней? Чтоб не узнал. Вот тут у меня, смотри...
        Лариска выудила откуда-то из недр жирафа сумочку.
        - Там тени есть, "грозовая ночь"! И румяна с блестками!
        Галя поспешно открыла сумку и высыпала на траву с полдюжины всяких коробочек и тюбиков.
        - У вас нет личного бункера? - встала на вахту Лариска. - Э-э... Спрашивайте в книжных магазинах города!
        Нескончаемая автомобильная нематода, полудохлая от жары, едва шевелила колесами. Измученные ожиданием водители кисло косились на синтетического "Рамзеса".
        Тени "грозовая ночь" оказались насыщенного лилового цвета, румяна - ядовито-розового.
        - Ой. Ты думаешь, мне это пойдет? - Галя с сомнением оглянулась на подругу.
        - Тебе что - на прием в посольство?
        Галя вздохнула, раскрыла жемчужную пудреницу с зеркальцем-сердечком и принялась краситься.
        - Давай-давай, погуще! А челку зачеши на лоб, шпионки всегда так делают.
        - Погуще? Блин! Я на эмо похожа буду. Еще и с этой челкой...
        - На кого? - жирафа сунула рекламку в приоткрытое окно "бумера", ее схватили за "ногу". - Да пустите же!
        - Эмоционалы. Детки такие. В черно-розовую полосочку, со значками. Патлы разноцветные.
        - Значков... не... держим...
        Ларисе удалось вырваться, вдогонку она лягнула бампер "копытом".
        - Значков, говорю, не держим, а подкладка как раз розовая. Ты ветровку-то выверни!
        - Ой, точно! Буду эмо! - Галя скинула рюкзачок и быстро переодела куртку изнанкой наружу.
        - И патлы - тоже пожалуйста! Тушь голубая там есть, челку помажь, заодно и держаться лучше будет.
        С ультрамариновой, колом торчащей челкой, цвета перезрелой сливы синяками вокруг глаз и цикламеновыми - с блестками! - щеками под цвет ветровки она стала похожа не столько на эмо, сколько на обезумевшего попугая, который хорошо поставленным голосом не переставал выкрикивать:
        - Ледниковый период приближается! Мир людей в опасности!
        Водитель серебристой "калины" почти вывалился в окно, не сводя очумелого взгляда с двух существ неземного вида.
        - Зоопарк две тысячи пятьдесят пять! - взвыла Галя, всучивая ему листовку.
        - Эт-точно, - хмыкнул парень. - А... почему "пятый ледниковый"? Что-то я и четвертого не помню.
        - Конечно, не помнишь! Слишком молодой потому что! - отбрила Лариска из жирафа.
        Тут на горизонте показался красный нос "ауди".
        - Лорик, Ларисочка, это наверняка он!
        - Спокуха, Галич! Я с тобой. Не забывай, что ты - эму!
        - Эму - страус, - на автопилоте поправила Галя.
        - Ага! Страус! Зоопарк наступает! - завопила жирафа, размахивая копытами. - Покупайте "Ледниковый период две тысячи пятьдесят пять"!
        - Лорка, блин, он же едет...
        - Да тебя собственная собака не узнает! Расслабься!
        "Ауди" медленно, но неотвратимо приближалась. В страхе, что Сашка опознает голос, Галя молча, как зомби, проталкивала листки в окна и совала в протянутые руки.
        Вот белая "десятка", а за ней...
        - Галчонок! - белобрысый парень высунулся в окно и радостно спросил: - А что не в салоне? Подработать решила? Ну, молоток! Во, держи!
        Он нырнул внутрь и вынырнул с пестрым свертком, перевязанным шелковой ленточкой.
        - Спасибо, - шепнула Галя, принимая подарок ослабевшими руками.
        - Специально для тебя старался! Знаю, любишь новинки!
        Сзади недовольно бибикнули.
        - Ну, я поехал! Покедова, завтра в шесть! - Саня, вытянув шею, запечатлел на губах подруги торопливый поцелуй. Машина тронулась. Нематода радостно шевельнулась.
        Тащившиеся раньше по полшага в минуту, автомобили вдруг ожили.
        - Скоро рассосется. Давай заканчивать, новое место искать надо, - Лариска подтолкнула Галю в бок. Но та завороженно разворачивала цветную упаковку. - А что это твой, и не удивился вроде? А "эму" твою заметил ва-аще-то? Ха, и не разочаровался, а ты боялась... Зараза, курить хочется!
        Сдернув душного жирафа, она кинулась к сумке.
        - О! О-о! Ы-ы-ы!
        - Что?! - Лариса обернулась, роняя сигарету.
        Галя - как бомбу, как ежа - держала...
        - Бестселлер года!
        На черной стильно-матовой обложке толстенького томика наглыми розовыми буквами выпячивалось заглавие: "Зоопарк-2055".
        И помельче, наискосок: "У вас еще нет личного бункера?"
        - Феерично! - протянула бывшая жирафа.
        - Он что, думает, я буду это читать? - фыркнула девушка, вертя в руках книжку.
        - Ну, подруга, - усмехнулась Лариса, закуривая, - сама ж гламурь строила. Вот и получи!
        Машины жизнерадостно катили в сторону проспекта Просвещения. В воздухе наконец повеяло прохладой. Должно быть, приближался Пятый ледниковый...

    - Ты обещал мне рассказать о Ведуне, - Заморыш устроился поудобнее перед костром – с каждой минутой становилось всё сырее и холоднее, ночи в низовых лесах были испытанием, которое выдерживали далеко не все. Но Крапиве, кажется, даже нравилась эта промозглая погода – она напоминала ему о старых добрых деньках, когда он был молод и глуп и даже не думал, что можно заниматься чем-то другим, кроме как воевать. Если бы ещё не кости, которые в последние годы начинало ломить от холода…
     - Да, да, Ведун. Хороший, говорят, был мужик. Только я его не застал уже – может Старуха одна из всех наших его и видела, но она уже не в своём уме, хоть и ведьма. Да, даже ведьмы в итоге стареют и помирают… - Крапива на минуту прервался – раньше Заморыш никогда не видел этого вечно колкого, грубого дезертира в таком меланхоличном расположении духа. Крапива вдруг ухмыльнулся и начал свой рассказ...
    
     Никто толком уже не помнит, откуда и почему он пришёл. И в поселении долго не задерживался - как настала весна, как растаял снег да лёд, как трава новая народилась - ушёл в самую глубь чащобы, куда зверьё и то забегать остерегается, где и ведьмы не живут, где деревья одни лишь перешептываются. Там и построил себе жилище - живого не трогал, вырыл землянку, лапами еловыми крышу покрыл.
     Что ещё не рассказал я - ведуном был человек тот. Не колдуном, нет - ни зелья сварить, ни тучи навеять, ни порчу прогнать не мог. Ведуном был, да не простым. Таких как он и нет наверное в мире уже. Не то что язык зверей да птиц понимал, с деревьями разговаривал. Год без еды, на одном воздухе да воде, как будто сам растение, прожить мог. Уж не знаю, молва то или в самом деле, но как услышал однажды, так и рассказываю теперь.
     Большую часть времени тратил ведун на обход владений своих. Неделями, месяцами домой не возвращался - так углублялся в чащу. Шёл он, с елями седыми да соснами корабельными беседу ведя, днём ли, ночью ли - не имело значения. И в странствиях своих приближался он всё ближе и ближе к лесу зачарованному, что Морем Снов у нас зовётся...
     Говорят, в последние дни осени, когда деревья почти совсем уснули и даже ведуну стало тяжело слышать речи их, уже на обратном пути к дому, наткнулся он на берёзу одинокую. Со всех сторон окружали молодое деревце ели одна другой древнее. Жаль стало ведуну берёзы, подошёл он поближе и услышал слабый шёпот её:
     -- ...Слышишь? Слышишь? Никто... не... слышит... Слышишь? Слышишь?
     И настолько безнадёжным был голос этот, что присел ведун под деревцем, руки к ледяной земле приложил и мыслями своими достиг корней:
     -- Слышу! Слышу! Я здесь. Я здесь...
     Успокоилась берёза ненадолго, и снова шептать принялась:
     -- Кто... кто ты?
     -- Человек. Просто человек, - ответил он.
     -- Человек… - опечалилось дерево, даже ветви голые замёрзшие содрогнулись, - Я… Я ведь… тоже, да? Я знаю…
     Такой безнадёгой сквозило в голосе берёзы одинокой, что не смог ведун просто уйти, оставить дерево одно.
     -- Не бойся, - прошептал одними губами он ей, - Я здесь, успокойся, всё хорошо, я здесь. Я не брошу тебя.
     -- Не бросай… Не бросай, - лишь тончайшая тень эха донеслась до него в ответ.
     И остался ведун возле берёзы одинокой на день, на ночь, на ещё одни сутки, и сутки, что следовали за ними тоже. С каждым часом, с каждой минутой голос деревца становился всё тише и тише, всё глубже и глубже по корням уходило сознание берёзы, пока перестал человек слышать её совсем.
     Не растерялся ведун. Разгрёб руками он слой хвои старой, и принялся рыть. День рыл, и как сумерки на землю пали, и без того тёмный лес во мрак окутали, лёг ведун на дно ямы и засыпался сверху землёю как смог.
     -- Здесь я, с тобой, слышишь? – спросил у берёзы он, щекой к корню прижавшись.
     -- Да, - ответила она, - Не уходи, пожалуйста.
     И он не ушёл. Как пришла зима, как занесла снегом округу всю, как понамела сугробов белых, как засыпала человека под берёзой заживо схоронившегося…
     Но силён был, ведун, силён. Всю зиму, под землёй и снегом прожил, с берёзой беседуя. И понял из разговоров этих, что не простое дерево нашёл. Что была берёза белая когда-то человеком. Но как в дерево превратилась – не помнила.
    
     Никто не знает, что рассказала берёза ведуну о жизни своей, тут каждый что-то другое подставляет. Не верю я ни в то, что была она фавориткой Правителя, который отравил её после того как сам случайно выболтал ей страшную тайну. Не верю и в то, что была она нищей рыбачкой, убитой солдатами во время войны. Да и никто наверно не ведает всей истории.
     Но для связности ведь надо что-то добавить, да? Пусть будет она у нас на этот раз ткачихой – с детства работала на самой самой окраине Столицы, там, где нищие ютятся – в холоде и голоде. И такой искусной ткачихой стала, так бойко продавались её рукоделия, что зависть чёрная заела сестёр по цеху, да и сжили они её со света в один прекрасный день.
     Но это всё не важно.
    
     Весной, как потаял снег, как побежали снова соки по стволу деревца, откопался ведун. Сам на себя перестал быть похож за эту зиму – осунулся, истощал, ослаб, еле-еле на ноги встал и понял, что позабыл речь человеческую. Попытался вслух хоть слово произнести – и не смог. Но совершенно по-другому увидел и услышал он мир. Казалось, не только голоса деревьев слышит, но и земли самой, каждой песчинки, каждой травинки. Прислонился он лбом к стволу берёзы, родной ему ставшей за зиму долгую, и пообещал возвратиться как только сможет, как только силы вернёт. Загрустило деревце, но отпустило человека.
     И пошёл ведун к своему дому, но не нашёл его – зима стёрла с лица земли жилище...
     Два месяца ведун восстанавливал свои силы. Даже к людям было ходил, но окончательно позабыл язык человеческий и, прожив в поселении в доме той самой Старухи неделю, опять в леса подался. И направился к берёзе своей – единственной родственной душе на всём белом свете.
     Так и жили они год за годом – ни разу не покидал он её больше чем на месяц, но ослаб ведун сильно – очень нелегко давались ему зимы под землёй у корней берёзовых, без воды и еды, в холоде и удушье. И вот однажды, когда снова осень кончалась, когда последний дождь превратился в первый снег – лёг ведун на землю у корня, осознавая, что не суждено ему эту зиму пережить. Что превратится эта яма в его могилу. Но не испугался. Вот только берёзе не стал рассказывать.
     И так всё и случилось. Совсем немного не дотянул ведун до весны. Впился он в корень берёзы в последнем усилии и всю свою жизнь вспомнил – от рождения и до самого конца, самого последнего момента. И так и умер, перелив в дерево все свои воспоминания, всю свою сущность.
     И соединился он таким образом с возлюбленной своей, слился с ней в единое целое. И до сих пор растёт эта берёза в том лесу. Корни её, говорят, оплетают всё в округе – так силён был ведун, что и в виде дерева всё видит и всё слышит, и лесом управляет, и людей шибко не любит, поэтому никто туда не ходит нынче.
     Вот такая вот история...
    
     Крапива тяжело вздохнул, вытащил из-за пазухи бутыль, открутил крышку и припал к горлышку.
     - Ты что там пьёшь, Крапива? – спросил его заслушавшийся Заморыш.
     - Ясно что – берёзовый сок! – издевательски кинул воин, и загоготал во всю глотку. Заморыша передёрнуло.
     - Враньё это всё, - произнёс, успокоившись, Крапива, - Хотя был ведун, на самом деле был. Ты уж мне поверь.
     - Верю, - ответил Заморыш, и прилёг на землю, на расстеленный плащ, - Я покараулю вторую половину ночи, как всегда. А теперь – самое время спать! – и с этими словами он приспособился поудобнее и закрыл глаза.
    
     А Крапива ещё долго сидел покачиваясь, глубоко над чем-то задумавшись…
    

    
     Черная бабочка
     Мой отец был военным. Как и все семьи офицеров, мы часто переезжали с места на место. В далеком 1949 году наша семья жила во Владивостоке, где папа преподавал экономическую географию на высших военных курсах.
     Проживали мы в деревянных коттеджах на окраине города в районе, который назывался "Гнилой угол". Это место и, правда, отличалось плохой погодой. Когда над городом светило солнце, у нас всегда моросил дождь, постоянно было грязно и сыро.
     Нам, детям, все было нипочем. Гуляли в любую погоду. Летом целой ватагой ходили в лес, карабкались по сопкам за цветущим багульником, ходили купаться в бухту Потрокль. Ныряли в океан за морскими звездами, ежами и трепангами.
     Напротив нашего дома через дорогу шло строительство трехэтажного общежития для рабочих. Там трудились пленные японцы, которых каждое утро под конвоем приводили охранники. Вечером, когда работа кончалась, их строили в колонну и уводили в лагерь для военнопленных.
     Эти странные люди вызывали постоянный интерес у всех ребятишек. Одни их дразнили, показывая кулаки и выкрикивая "банзай!", а другие жалели и приносили им кусочки хлеба. Пленные выглядели очень измученными. Униформа цвета хаки висела на них как на вешалках. И все они были так малы ростом, что казались мне, семилетней девочке, ровесниками.
     Японцы часто подзывали нас, и, отдавая свои гроши, просили купить для них что-нибудь съестное или папиросы. Сами они не могли отлучаться со стройки. Мы охотно выполняли их просьбы, хотя в то время в магазинах ничего нельзя было купить, кроме черного хлеба, ржавой селедки или консервов.
     Я и моя подружка Зойка часто беседовали с пленными, несмотря на то, что это было строго запрещено. Их сторожили бдительные охранники, наводящие ужас не только на японцев, но и на нас. Они постоянно отгоняли всех от военнопленных, грозя тюрьмой за предательство Родины и шпионаж.
     Да и сами мы побаивались чужаков, несмотря на их солнечные улыбки, ведь они были нашими врагами.
     Среди всех японцев мы с подружкой выделяли двоих, самых молодых, которые постоянно нас приветствовали и пытались шутить на ломаном русском языке.
     -Дети-сан, смотри! - говорил один из них и показывал, как он "отрывает" себе палец и при этом закатывал глаза и издавал мучительные стоны. Мы понимали, что парень шутит, и весело смеялись. Нам маленьким девчонкам льстило, что взрослые люди разговаривают с нами на равных.
     Как-то раз, один из японцев с таинственными видом подозвал меня и вручил спичечный коробок, в котором что-то тихонько шуршало. Я приоткрыла крышку и увидела красивую бабочку - черного махаона, которого даже в те далекие времена было очень трудно встретить. Потрясенная красотой и размером насекомого, я спросила:
     -Где ты взял ее?
     Он гордо ответил, что поймал бабочку специально для меня. Затем, смущаясь, робко попросил принести ему кусочек хлеба.
     - Да, да, конечно! - сказала я и помчалась домой, бережно прижимая к себе коробочку с черной красавицей. Дома схватила кусок хлеба и собралась бежать обратно.
     Мама остановила меня и сказала:
     -Зачем ты берешь хлеб? Лучше мой руки и садись обедать. Сегодня я приготовила очень вкусный борщ с мясом.
     Я показала маме черную бабочку и ответила, что хлеб несу пленному японцу, который подарил мне ее. Мама вздохнула, немного подумала и сказала:
     - Бедный малый! Он, наверное, очень голоден. Там в лагере их держат на хлебе и воде. Приведи его к нам. Пусть поест горяченького.
     Я радостно побежала звать своего знакомого на обед. С ним рядом стоял его друг. Пригласила их обоих. Японцы переглянулись, о чем-то поговорили между собой, и, воровато оглядываясь, пошли вместе со мной.
     Было как раз обеденное время. Охранники сидели в стороне на пустых ящиках. Ели селедку, чем-то запивая ее. Так что можно было отлучиться незаметно. Мама, увидев двоих гостей, вместо одного, погрозила мне пальцем, но ничего не сказала. Усадила обоих за стол. Налила им по полной глиняной миске вкусного дымящегося борща, крупными ломтями нарезала буханку черного хлеба.
     Японцы замерли от восхищения при виде роскошного угощения. Затем молча принялись за еду. Если бы вы могли только видеть как они ели! Я никогда не забуду этого зрелища. Быстро загребая ложками, почти не жуя, они глотали этот живительный борщ, закатывая от блаженства свои маленькие узкие глазки. Чтобы не уронить не одной капельки, они подставляли под ложку кусочек хлеба, неся ее ко рту.
     Когда миски опустели, гости хлебным мякишем вытерли их до блеска и отправили сочные кусочки в рот. Затем собрали со стола все хлебные крошки и съели их. Действовали одинаково и очень слаженно.
     Покончив с едой, японцы улыбнулись нам, встали из-за стола, и, сложив руки ладошками вместе, долго кланялись, благодаря нас. Мама растрогалась и даже заплакала. Ей было очень жалко этих изголодавшихся молодых ребят.
     После этого обеда мои знакомые японцы встречали меня как родную. Мы каждый день разговаривали. Они очень смешно произносили некоторые русские слова: хреп - вместо хлеб, растуй - вместо здравствуй. Мое имя Лиля они произносили как Риря. В японском языке нет буквы "Л" и во всех русских словах они заменяли ее на "Р".
     Мне удалось узнать имена своих новых друзей. В шутку или всерьез, они назвались: Тор и Ками. Причем Тор, называя себя, показывал на стол, а Ками - брал в руки камень.
     Тор и Ками еще много раз обедали у нас. Мама старалась приготовить для японцев рыбу и рис, это была их любимая еда.
     Однажды мама спросила гостей, как они попали в плен? Ребята смутились и стали уверять:
     - Моя русский не стреряй! В прен сама пошра. Не хотера война. Оба очень тосковали по дому, так как в плену были уже почти три года. У Тора отец был крупным промышленником. Он смешно изображал своего папашу - надувал щеки и округлял живот руками, показывая, какой он богатый и толстый.
     Ками был из простой рабочей семьи. Но война стерла все сословные грани, и в плену они стали лучшими друзьями. А еще молодые японцы очень полюбили наш черный хлеб. До войны они даже не знали его вкуса. В Японии этот продукт не едят, его заменяет рис, и даже пирожные пекут из рисовой муки.
     - Когда моя пошра дома, то скучай русский хреб, - говорили они.
     Прошло несколько месяцев, и однажды мы увидели, что вместо военнопленных на стройке трудятся наши русские рабочие. Думали, что замена временная, но японцы больше не вернулись. Никто не знал, куда их увезли, то ли отправили на родину, то ли перевели в другой город.
     Своих друзей Тора и Ками я больше никогда не видела. Вскоре и мы переехали из Владивостока на новое место службы отца. А черная бабочка - махаон еще много лет хранилась в моей коллекции, пока не рассыпалась от времени.
    

    Полнолуние,
     Ярок свет,
     Но тени черны…

    Угораздило же меня родиться рыжим в городе, где все поголовно темноволосые, седые старцы, конечно, не в счет – они тоже были брюнетами, прежде чем годы выбелили их головы. Сколько себя помню, я был той самой «белой вороной», которую колют все, кому не лень. Сначала я плакал и бегал жаловаться бабушке, единственному человеку, который не считал меня уродом. Потом, немного повзрослев, дрался, дрался отчаянно, не жалея ни своих врагов, ни себя. И меня стали бояться, даже взрослые старались делать вид, что не замечают моего присутствия. Так я стал изгоем даже в своей семье.
     Однажды, когда мне минуло восемь лет, бабушка взяла меня за руку и привела в большой мрачный дом на другом конце города. Кряжистый седовласый старик наотрез отказался брать меня в обучение, сказав, что ему и без учеников забот хватает. И тогда бабушка сдернула с моей головы капюшон, под которым я всегда прятал свою огненную шевелюру, выходя на улицу. Старик удивленно приподнял брови, а потом долго смотрел в глаза бабушки, как будто разговаривал с ней без слов. Наконец, он снова обратил внимание на меня и сказал, что возьмется обучать своему ремеслу при условии, что я навсегда забуду о том, что у меня была родня. Бабушка положила мне на плечо руку и кивнула в ответ на мой вопросительный взгляд, и я дал обещание. Вот так я оказался в доме моего Учителя…
     Сегодня самое большое полнолуние, какое бывает один раз в восемь лет, и сегодня ровно восемь лет, как я живу в доме великого мага и познаю его искусство. Учитель сказал, что такое совпадение нельзя упустить, поэтому я должен пойти на Ведьмин луг и собрать нужные ему травы.
     Ведьмин луг – опасное место… ночью, а иногда даже днем там слышатся странные голоса, и пропадают не только соблазнившиеся сочной травой коровы, но и не в меру любопытные люди, даже не всякий маг рискнет отправиться туда ночью. Но я уже бывал на лугу с Учителем и ничего необычного не заметил, правда, это было при свете дня и под защитой могущественного мага, а теперь я буду совершенно один, но это меня нисколько не пугало. Ведь я уже многому научился, и этот поход – нечто вроде экзамена: иначе, с чего бы Учитель так загадочно улыбался? Он вообще редко улыбается, а сегодня даже потрепал меня по плечу…
     Вот и городские ворота – ненавистные кривые улочки города остались позади, и теперь можно вдохнуть полной грудью свежий, напоенный ароматами цветов воздух. Широкая дорога вьется между пологими холмами, и так приятно шагать, ощущая под ногами мягкую пыль, а не скользкие камни мостовой. Вот она резко виляет, огибая высокий холм, за которым и раскинулся Ведьмин луг. На другой стороне холма есть неглубокая лощинка, по которой бежит веселый ручеек. Там я и собирался дождаться ночи: развести костерок, перекусить и даже немного вздремнуть…
     Мне показалось, что я просто закрыл глаза, а когда открыл их, краешек луны уже высунулся из-за дальнего леса. Положив в костер толстый сук, чтобы огонь не погас до моего возвращения, я отправился вниз по лощине. Пугающе огромный диск луны заливал луг ярким светом, густая трава казалась серебристой, а росинки на кончиках листьев поблескивали, словно россыпь жемчужин. Стояла удивительная, звенящая тишина. Я медленно шел, выискивая нужные мне растения, а, найдя их, аккуратно срывал листья и цветы, сумка быстро наполнялась – такого изобилия и разнообразия лекарственных трав я нигде не встречал, хотя исходил все ближайшие окрестности города.
     Вдруг хрупкая лунная тишина рассыпалась, сменившись шелестом, скрипом и утробным урчанием. Я поднял глаза и всего в нескольких десятках шагов перед собой увидел великана, точнее, гигантского ящера. Этот монстр выглядел бы забавно: могучие задние ноги и совсем маленькие, как будто недоразвитые, передние лапки, если бы не громадная пасть с частоколом устрашающего размера зубов и злобный блеск желтых неподвижных глаз. Он неторопливо пересекал луг, опираясь на мощный хвост, а я замер на месте, не в силах отвести взгляд от этого ужасного существа. Неожиданно ящер остановился и повернул голову в мою сторону. Я уже готов бы попрощаться с жизнью, когда что-то, невидимое мне, отвлекло страшного великана, он вдруг развернулся на месте и мгновенно исчез.
     Я медленно выдохнул, расслабляя окаменевшие мускулы, и стер со лба холодную испарину. Теперь я был уверен, что все нелепые, а порой совершенно немыслимые, рассказы о Ведьмином луге родились не на пустом месте. И только теперь до меня дошло, как я рисковал, разгуливая здесь, словно по лужайке перед домом. Собравшись с духом, я осторожно двинулся в сторону, противоположную той, куда рванулся кошмарный ящер.
     Несколько десятков шагов, и перед моими глазами развернулась новая драматичная картина – смертельный поединок. Два молодых человека, одетых в странную, но явно богатую одежду, яростно сражались длинными, узкими мечами. Слышалось тяжелое дыхание бойцов, клинки громко звенели, сверкая на солнце как молнии. На солнце!? Я удивленно задрал голову: луна, словно огромное серебряное блюдо, по-прежнему висела в небе, затмевая свет звезд. Опустив глаза, я уже не увидел дуэлянтов – они исчезли, но на месте их схватки, в траве что-то ярко блестело. Мое любопытство оказалось сильнее осторожности, и я подошел. Это был кинжал. Я плохо разбираюсь в оружии, но у меня не возникло ни малейших сомнений, что это очень хороший клинок: по узкому лезвию из голубоватой стали змеился черненый узор, рукоятка была украшена серебром и удобно легла в ладонь. Я воровато оглянулся: не видит ли кто-нибудь, что я подобрал чужую вещь. Луг оставался пустынным, только вдали металась большая летучая мышь. Я торопливо спрятал находку в сумку и продолжил поиски нужных мне растений.
     Сумка уже была полна, и я начал подумывать, что пора бы и возвращаться, когда окно в другой мир распахнулось вновь. По лугу, азартно что-то выкрикивая и пиная большой кожаный шар, бегали мальчишки. Я заворожено наблюдал за этой незнакомой мне игрой и с грустью думал о том, что мне вот не довелось играть со сверстниками, и вообще, я не знаю, что такое играть вместе, а тем более, дружить. У меня не было друзей, у меня не было родных, у меня не было никого, кроме Учителя… Чувство обиды и болезненной жалости к себе вырвалось из какого-то потаенного уголка души, и на глаза навернулись слезы, впервые за много-много лет. Неожиданно летучая мышь пронеслась прямо перед моим лицом, и я непроизвольно отшатнулся. Играющие мальчишки исчезли, и меня снова окружила тишина лунной ночи.
     Я развернулся к холму, намереваясь вернуться к костру, и в этот момент краем глаза заметил какое-то движение. Повернув голову, я застыл от ужаса: ко мне стремительно приближался огромный волк, он был весь белый, как будто седой, и его шерсть тускло переливалась в лунном свете. Страшный зверь буквально стелился над травой, еще несколько мгновений, и он прыгнет на меня. А я стоял столбом, лишь загнанное в угол сознание беспомощно металось в поисках спасения. «Кинжал! У тебя есть кинжал!» - так и не поняв, кричал ли я сам, или это крикнул какой-то сторонний наблюдатель, или это был мой внутренний голос, я принялся лихорадочно шарить в сумке, среди пучков травы. А волк неумолимо приближался и прыгнул. Он летел вытянувшись во всю длину – жуткое белоснежное воплощение неминуемой смерти. А все, что успел сделать я, это выставить перед собой руку, судорожно сжимавшую рукоять кинжала. Мощное мускулистое тело зверя обрушилось на меня как таран, я упал на спину, и длинные желтые клыки громко щелкнули всего в дюйме от моего горла. В свирепо сверкавших глазах волка мелькнуло недоумение, а потом они начали постепенно гаснуть. Я с трудом сбросил с себя тяжелое тело, кинжал вошел в грудь диковинного создания по самую рукоять, но проверять, была ли нанесенная рана смертельной, я не стал, а схватил свое оружие и бросился бежать. Никогда в жизни я не бегал так быстро, но мне все время казалось, что раненный зверь уже настигает меня. Вот и опушка, кто-то схватил за куртку, и я отмахнулся кинжалом: клинок со звоном отсек ветку колючего куста, а я понесся дальше, вверх по лощине к своему костру.
     Огонь едва теплился, я бросил целую охапку хвороста на уже подернутые пеплом уголья и, шепча заклинание, прочертил кинжалом широкий оградительный круг, потом сел поближе к костру и, сжимая в руке свое спасительное оружие, принялся декламировать все, известные мне, охранные заклинания. Я не видел, что происходило за пределами очерченного круга, до моего слуха долетали только какие-то стоны, злобное рычание, тихое шипение и звук чьих-то осторожных шагов. Я сидел почти вплотную к огню, но не чувствовал его жара, я вообще ничего не чувствовал, пребывая в странном состоянии между сном и явью.
     Теплые лучи солнца коснулись моей щеки, шелест листвы и птичье щебетание ворвались в сознание, выводя меня из забытья. Вокруг было совсем светло, костер прогорел, все мышцы затекли, очень хотелось пить. Я удивленно огляделся по сторонам, не понимая, где я и что со мной приключилось. Увидев в своей руке окровавленный кинжал, я вздрогнул и вспомнил весь пережитый ночью ужас. Впрочем, того страха уже не было, наоборот, меня захлестнула радость от того, что я жив и даже невредим. Напившись воды, я отмыл кинжал от крови и отправился в город, представляя себе, как буду рассказывать Учителю о своих удивительных приключениях.
     На пороге дома я столкнулся с кухаркой, лепетавшей что-то невразумительное о больном хозяине. Я не стал выслушивать ее причитания, а бросился в спальню Учителя. Он неподвижно лежал на постели, длинные седые волосы рассыпались по подушке, обрамляя белое, словно гипсовая маска, лицо. При моем приближении Учитель открыл глаза и попытался что-то сказать, я бросился к нему, но успел разобрать только одно слово: «…проиграл…». Розовая пена выступила на его губах, по совсем еще не старческому телу пробежала дрожь, лежавшая на груди рука соскользнула на простыню, и я увидел глубокую узкую рану.
     Я закрыл остекленевшие глаза Учителя, чтобы не видеть застывшего в них недоумения…
    

     Дьяков Виктор Елисеевич
    
    
    
    
    
    
     ВЗОРВАННАЯ ТИШИНА
    
     рассказ
    
     - Мам, ты опять на всю ночь?- Марина, обиженно насупившись, смотрела на мать.
     - Да Мариш,- Надежда, придирчиво оглядывала себя в зеркале.- Ну ладно, кончай кукситься!- прикрикнула она на дочь,- Что ещё за капризы, ты уже большая, целых двенадцать лет. Не век же с матерью жить будешь.
     - А если дедушка позвонит?- плаксивая гримаса не сходила с худенького лица девочки.
     Теперь уже и Надежда недовольно скривила губы. Отец, когда узнавал об её очередном ночном "вояже", не мог сдержаться и крыл родную дочь матом, не стесняясь внучки. Из-за этого, прежде всего, Надежда и покинула родительский кров, купила собственную квартиру. Правда, особенно отдаляться от родителя она не собиралась, потому и квартиру присмотрела неподалёку. Для неё, матери-одиночки, помощь отца была просто необходима. Нет, отец у Надежды был вполне положительный, но после смерти матери принимал слишком активное участие в жизни дочери и внучки. Но тридцатипятилетняя Надежда всегда жила "своим умом", и давления извне, даже со стороны отца, не терпела. Возможно, по этой причине не сложилась у неё семейная жизнь и с отцом Марины. Так или иначе, но Надежда всегда делала то, что хотела и почти всегда добивалась желаемого. Ещё на излёте советской эпохи, будучи "молодым специалистом", она настолько успешно внедряла "перестроечные новшества" в заплесневелую систему советской торговли, что её заметили и начали "двигать". Ну, а как наступила рыночная стихия её задатки "бизнесвумен" проявились во всём блеске. Пока пассивное большинство горевало по гарантированной советской "пайке", причитало, что при капитализме, из бывших советских только "чёрные" да евреи смогут процветать... Надежда настолько успешно опровергала это общественное мнение, что многие из её прежних знакомых, всерьёз засомневались – русская ли она. Она же сумела так "прокрутиться", что с девяносто шестого года возглавляла секцию большого супермаркета, входила в состав его руководства, имела валютный счёт, не говоря уж о квартире и машине.
     Увы, в личной жизни... Нет, она не было чрезмерно деловой, или эмансипированной дамой и внешне всё было в норме, кроме того, пользовалась услугами дорогих парикмахеров, косметологов, саунами-бассейнами, соответственно одевалась. Тем не менее... Впрочем, охотников на её руку было предостаточно, особенно среди иногородних и кавказцев. Кто же не захочет жениться на привлекательной москвичке, с деньгами, да ещё при таком "деле". Эти "плюсы" многократно перекрывали наличие такого "минуса" как Марина. Но Надежда на подобные сделки не шла. В то же время у неё всегда были мужчины, но, как говорится, не для души, а для тела. Вот и сейчас, работавший у них художник Костя, в настоящее время холостяк, в прошлом дважды женатый, ждал её у себя в квартире, в Марьино. Вообще-то, конечно, всё должно быть наоборот, мужчина обязан приезжать с цветами, с шампанским. Но отправлять Марину к отцу, чтобы тот при ней материл её непутёвую, в его понимании, мать... Надежда предпочла и здесь взять на себя мужскую роль.
     Уходя, Надежда беспокоилась за дочь, хотя оставляла таким образом её довольно часто, и вроде бы с ней ничего не могло случиться.
     - Если не дай бог, что-то, сразу звони дедушке,- как всегда инструктировала дочь Надежда.
     Отец ещё скор на ногу и быстро будет здесь, что тут ему бежать от Кухмистерова до Гурьянова, не больше десяти минут. Ей от Марьино даже на машине дольше ехать.- Ну, всё доча... Поужинаешь, уроки повтори, телевизор долго не смотри. Чтобы не позже одиннадцати в постели была,- автоматом давала распоряжения Надежда, ничуть не сомневаясь, что Марина будет смотреть телек "до упора" и завтра еле встанет.- Утром я приеду, чтобы встала не как всегда...
     Она не велела Марине запираться изнутри, а закрыла свою железную со сложным замком дверь сама, чтобы утром открыть её, не будя дочь. В общем, всё было как обычно в этот вечер восьмого сеньтября в ночь на девятое.
    
     Надежда намеренно приобрела не иномарку, а дешёвенький новый "Москвич", именуемой шофёрской братией "конструктор". Расчёт полностью оправдался: на неброскую машину не "положили глаз" угонщики, а недорого чинить её она имела возможность в гараже своей фирмы. Она свернула с Гурьянова на Кухмистерова, пересекла Полбина, "нырнула" в тоннель под железнодорожным полотном, выскочила на Люблинскую... У Кости она была около десяти часов вечера.
     Нельзя сказать, что Костя очень уж нравился Надежде. Вернее он нравился ей... физически. Она тянулась к нему как тянется зрелая здоровая баба к здоровому мужику. К тому же у неё ещё никогда не было такого стабильного, ничем не связанного любовника. Она просто привыкла к его рукам, телу, она хотела его, хотела уже днём, когда они виделись на работе, переносясь в мыслях в предстоящий вечер.
     У Кости как всегда всё было готово. Он встретил её в халате, на столе конфеты, зефир в шоколаде, бутылка армянского коньяка в пузатой бутылке. Бутылка была уже почата, её хватало на два раза – они ведь встречались не для того чтобы пить. Костя был ровесником Надежды. Внешне он не походил на художника, скорее на бывшего спортсмена. Тем не менее, он был самым настоящим профессиональным живописцем с дипломом. По молодости, на рубеже восьмидесятых и девяностых, он даже участвовал в каких-то выставках художников-концептуалистов. Но у него хватило ума вовремя понять, что изо всей массы мнящих себя новоявленными Пикассо и Дали, состоятся лишь единицы. В общем, Костя променял риск живописного творчества на стабильное ремесленничество и стал художником-оформителем. Но ремесленником он был классным и фирму вполне устраивал.
     Надежда прошла в ванну... откуда уже тоже вышла в одном халате. Они немного выпили, съели по шоколадной конфете, чтобы губы стали сладкими. От жизни надо получать удовольствие – в этом взгляды Надежды и Кости совпадали. Происходившие из простых семей, они отлично помнили, как непритязательны были удовольствия их предков. По большому счёту то были и не удовольствия вовсе, а, как и вся их жизнь, одни сплошные мучения. Ну, разве удовольствие даже умеренное потребление плохой советской водки типа "коленвал", плохой пищи, ношение плохой одежды, белья, обуви, тесные квартиры, где даже таинство совокупления происходило в одной комнате с вроде бы спящими детьми, на узких для двоих диванах, кроватях-полуторках...?
     Коньяк приятно согревал, он снял усталость, принёс безмятежный покой. Надежда и Костя, слившись друг с другом в объятиях, медленно передвигались в танце без названия, в полумраке комнаты под тягучее танго, льющееся из колонок магнитолы. Это была обычная прелюдия их вечера. Они выпили ещё, стало жарковато. Он медленно развязывал пояс её халата, она в ответ его. Они целовали друг друга сладкими губами. После очередной порции коньяка они двигались под музыку уже обнажёнными. Несколько месяцев назад, когда руки художника-оформителя впервые проникли под платье строгой заведующей, Костя с радостно отметил, что тело Надежды далеко не худое, как казалось в одежде, даже более того.
     - Ты что совсем без костей?- удивлялся Костя, ощущая под пальцами только податливую мякоть.
     Она же с удовлетворением констатировала, что не обманулась в ожиданиях: широкие плечи у Кости были свои, а не подложные, грудь и руки мускулистые. Их притягивало друг к другу... но не более чем на две ночи в неделю.
     В тесных объятиях, медленно кружась под музыку, они доводили себя до "кондиции". Потом, когда кассета кончилась они, не отрываясь друг от друга, повалились на заранее приготовленную кровать... Они не спеша "смаковали" наслаждение, утоляли физическую "жажду"... она его силой, он её нежностью. Потом они отдыхали лежа на кровати, ширина которой позволяла не касаться партнёра... Надежда вдруг встала и пошла в открытую балконную дверь.
     - Надюшь, ты куда?- сыто окликнул её Костя.
     - Душно... воздухом подышу.
     Когда Надежда подошла к открытым створкам застекленного балкона, их нижний край оказался на уровне её плеч. Она стояла и смотрела на освещённую фонарями улицу, она "пила" прохладный воздух. Впрочем, начало осени в Москве выдалось необыкновенно тёплым. И сейчас, несмотря на вечер, было, наверное, никак не меньше пятнадцати-шестнадцати градусов, а в нагретой солнцем за день бетонной коробке балкона на несколько градусов больше. Надежда так и стояла: её голова на относительно прохладной улице, а тело нежилось в куда более тёплой среде балкона. Костя, не вставая с постели, лицезрел обнажённую любовницу. Вот так сзади, когда она положила руки на раму стекления... её плечи казались удивительно узкими, хрупкими, а бёдра в сравнении широкими мощными. Хотелось натянуть холст, взять кисть...
     Надежда любила эту своеобразную ночную тишину большого города. Откуда-то со стороны Люблинской улицы, самой оживлённой магистрали района, доходил... нет, не шум, а какой-то звуковой фон, образованный, даже ночью не прекращавшими своё течение, потоками машин. Но здесь, на параллельной улице движения не было никакого и звук, казалось, доносился из другого мира, из-за пределов этой вечной ночной прохлады, покоя, которые никто и ничто не может нарушить, этот мирный свет фонарей, темень окон спящих многоэтажных домов. Весь город был словно одеялом окутан этой успокаивающей гулкой тишиной...
    
     Это произошло неожиданно и скоротечно. Тишину буквально взорвал какой-то неестественный звук-грохот. Его не с чем было сравнить, разве что со складывающимися циклопическими костяшками домино: тах-тах-тах-тах...!!! Они складывались где-то с полминуты, может чуть больше. Но это тах-тах было настолько зловеще, что, казалось, длилось дольше, тем более слилось с собственным эхо. Грохот шёл со стороны Печатников.
     - О, Господи, что это!?- жуткое предчувствие охватило Надежду.
     Она обернулась и с ужасом посмотрела на Костю. Тот, однако, не внял её тревоге.
     - Наверное, на железной дороге что-то рвануло,- он лениво потянулся, продолжая с улыбкой рассматривать перепуганную, но обворожительную в своей наготе любовницу.
     - Нет, это дальше... в нашей стороне... Что это может быть!?- Надежда, как была, кинулась в холл, туда, где висел телефон.- Мариша, доченька,- она судорожно набирала номер.
     Трубку никто не брал. Надежда всё набирала и набирала – в ответ лишь длинные бесконечные гудки. Отчаявшись дозвониться до дочери, она набрала номер отца. Он ответил сразу, ибо тоже находился у телефона и тоже звонил в их квартиру...
     - Папа папа, что случилось!?
     - Не знаю, взорвалось что-то тут рядом, стёкла чуть не повылетали, весь дом ходуном, уши вот до сих пор заложены. У вас-то всё в порядке, почему не отвечали, минут пять уж звоню?!
     - Папа, я не дома!
     - Как не дома, а откуда же звонишь!?
     - Потом папа... скорей к Марише беги, она трубку не берёт.
     - Где тебя по ночам... ребёнка одного бросила, хоть бы мне сказала, я бы с ней остался. Всё втихаря, с хахалями своими!
     - Потом папа, беги скорей, я тоже сейчас приеду?
     - Бегу, бегу!
     Надежда заметалась по квартире в поисках одежды. Ничего не понимавший Костя, на которого в отличие от полностью протрезвевшей Надежды, ещё сказывалось действие коньяка, с удовольствием наблюдал. От вида сотрясающихся округлостей у него вновь проснулось желание. Он встал, попытался обнять сзади.
     - Ты что с ума сошёл?! Пусти козёл!!- на голову ниже ростом и вдвое уже в плечах Надежда с такой силой толкнула Костю, что тот отлетел на кровать
     Только этот толчок и сопровождавшая его реплика заставили, очень уж любящего свою персону, Костю попытаться врубиться в происходящее. Но Надежда спешно, не обращая внимания на него и его вопросы, одевалась. Не причёсываясь и даже не взглянув на себя в зеркало, она схватила сумочку и, не попрощавшись, кинулась прочь из квартиры.
    
     Если бы это была не ночь, когда на дорогах нет интенсивного движения, Надежда наверняка совершила какое-нибудь ДТП – так она гнала машину. Выскочив на Кухмистерова, она увидела, что там, где среди прочих должен был находиться и её девятиэтажный, стандартный, семидесятых годов постройки дом... Он, кажется, стоял, но вот за ним явно было что-то не то, там почему-то было слишком много прожекторного света. Надежда на высокой скорости пронеслась мимо кинотеатра "Тула", вывернула на Гурьянова... Точно такой же, как и их дом, стоявший рядом, окна в окна, а противоположной стороной на реку, дом, где на первом этаже распологался продовольственный магазин, куда были прикреплены все окрестные ветераны, в том числе и её отец... У этого дома отсутствовала середина, она рухнула, стояли, чернея безжизненными окнами, только крайние секции.
     Надежда резко затормозила – в свете её фар отчаянно жестикулировал милиционер:
     - Куда прёшь!? Сворачивай, не видишь что ли!
     Надежда кое-как притулила машину и побежала к своему дому. Ещё издали, она среди прочего гомона услышала плачущий голос отца:
     - Внучка у меня там, одна в квартире... Нет, я здесь не прописан!
     - Папа!- Надежда подбежала
     Вокруг рухнувшего и их дома было оцепление, но и туда и оттуда сновали какие-то люди, кричали, командовали... На развалины были направлены фары с машин, и уже начавших работать подъёмных кранов.
     - Надя, у тебя паспорт с собой, а то меня не пускают... говорят только, кто здесь прописан,- в глазах отца стояли слёзы бессилия.
     Надежда взглянула в равнодушные, тупо-холодные глаза блюстителя порядка и поняла, он совсем не сочувствует не то, что плачущему старику... Наверное, в милицию пришёл недавно, не москвич, квартиры не имеет, ютится в общаге, а тут все в квартирах, по его мнению, жируют...
     Надежде сейчас было не до расшифровки психологического портрета этого рядового мента. Просто она сразу поняла, что здесь ей к дому не пройти, ведь она тоже была без документов, они остались в квартире. Она кинулась вдоль оцепления. Со стороны их, внешне вроде бы не пострадавшего, дома оно было куда реже. Из подъездов выбегали люди, выносили чемоданы, детей... они суетились, спешили. Из обрывков их громогласных разговоров она поняла, что существует опасность обрушения и их дома, что не только стёкла, но и многие перекрытия, лестничные пролёты, повреждены, многие двери, особенно железные, перекосило, и они не открываются...
     Надежда безошибочно выбрала этого молоденького милиционера. Он стоял явно на не очень важном участке, люди здесь не шли ни в ту, ни в другую сторону.
     - Стойте женщина... куда вы!?- он как-то робко преградил ей путь.
     - Послушайте молодой человек, у меня там, в квартире девочка осталась, я не знаю что с ней... и документы тоже там,- Надежда так посмотрела, что милиционер непроизвольно посторонился. Она, уже не глядя на него, уверенно прошла к дому, обогнула его и, выворачивая к своему подъезду, чуть не столкнулась с каким-то жильцом, принимавшем вещи из окна первого этажа.
     - Вот... самое ценное... стереоаппаратуру... на дачу надо увезти, а то ведь залезут, стёкол-то нет,- жилец словно оправдывался, чтобы его случайно не приняли за мародёра.
     Но Надежде было не до того. Она взглянула на шестой этаж, нашла свои окна, но ничего, кроме того, что в рамах, как и во всех других, почти нет стёкол, не увидела. На лестничной клетке было столпотворение, народ с вещами, напуганный, кричащий, толкающийся, ругающийся, успокаивающий плачущих детей... В основном все стремились вниз к выходу. Надежда преодолела этот поток и достигла, наконец, двери своей квартиры, которую покинула три часа назад. Когда она, отперев замок, попыталась открыть дверь, та подалась лишь на несколько сантиметров – её перекосило. Надежда стала звать дочь. Но в квартире, казалось, никого не было. Она изо всех сил толкала стальную дверь, руками, плечом, не чувствуя боли... Этажом выше кто-то бухал чем-то тяжёлым по железу, видимо тоже открывали заклинившую дверь. Надежда побежала туда... Сосед с верху пришёл с кувалдой и ломом. После нескольких ударов Надежда, наконец, протиснулась в квартиру.
     - Мариша, дочка, где ты!?- срывающимся голосом позвала Надежда. Кровать дочери была пуста... Марину она нашла спрятавшуюся среди её платьев в шкафу итальянской стенки.- Мариша...!?- она чуть не на руках вынесла дочь из шкафа и прижала к себе.
     - Ма... ма... ма...!!- девочка мелко дрожала.- Ты... ты... почему так долго... здесь было так страшно... я... я... я так испугалась.
     - Ну, всё, всё милая... я здесь, успокойся. Ты почему к телефону не подошла? Тебе ведь и я, и дедушка звонил!
     - Я... я... там... я хотела... там, на кухне... я упасть боялась?- дочь ещё сильнее задрожала.
     - Куда упасть!?- не поняла Надежда.- Ну-ка что там,- она потянула дочь за собой на кухню, но Марина вдруг уперлась ногами.
     - Нет, не ходи мам, там стены нет... ты упадёшь!
     Надежда оставила дочь, прошла на кухню, где у них находился телефонный аппарат. На кухне было свежо как на улице, так как внешней панели не было, она исчезла вместе с балконом. Надежда спешно вернулась в комнату, где её со страхом ожидала по-прежнему дрожащая дочь.
     - Всё Маришенька, всё милая, не бойся, всё кончилось. Мы сейчас с тобой к дедушке поедем, он нас внизу ждёт. Ты там успокоишься, заснёшь. Давай одеваться.
     Надежда представила, что пережила дочь, когда услышала звук выдавливаемых стёкол, страшный грохот рушащихся панелей взорванного рядом дома, этих гигантских костяшек домино. О том, что эти "костяшки" попутно давили, ломали... людей, ей в голову как-то не приходило, ей сейчас более всего было совестно перед дочерью.
     Документы, деньги, ценности... самые необходимые вещи. Всё это заняло у Надежды не более четверти часа. Увидев состояние своей кухни, она тоже поверила, что дом вот-вот рухнет. Как ни странно, но закрыть дверь оказалось намного легче, чем открыть, во всяком случае, к посторонней помощи прибегать не пришлось. Об оставленных дома вещах, она почти не думала, хотя в квартире было что взять. Она спешила скорее увести дочь, да и сама нуждалась в срочной смене "декораций".
     Нервное напряжение, которое до сих пор едва не полностью отключало её сознание от всего постороннего, концентрировавшее её внимание на стремлении в свою квартиру, к дочери... Это напряжение спало только тогда, когда Надежда, держа в одной руке руку Марины, а в другой туго набитую большую дорожную сумку, оказалась на улице. Вокруг стоял невообразимый шум, состоявший из криков, плача, стонов, ругани, воя сирен пожарных и санитарных машин, тарахтение передвижных энергоагрегатов. Рухнувшая часть соседнего дома была освещена несколькими десятками прожекторов. До Надежды, наконец, со всей жуткой очевидностью дошло, что под руинами погребены, погибли люди, фактически её соседи, которых она не знала, но встречалась много раз, мимоходом, их дети, учившиеся в рядом расположенной школе, где училась и её дочь...
     - Мама, что это!?- Марина, широко открыв полные ужаса и недоумения глаза, указывала на развалины.
     - Пойдём доча, пойдём скорее, нас дедушка ждёт,- Надежда буквально потащила Марину к оцеплению, откуда им уже призывно махал рукой отец.
     - А Люда... Люда Костикова... её окна напротив наших были... Сейчас их нет... Она где сейчас жить будет...?
     Надежда старалась не смотреть на развалины, над которыми, казалось, из-за прожекторов светился радужный нимб. Там копошились люди в оранжевых комбинезонах.
     - Мариша, внученька... ты цела, слава Богу,- отец кинулся к Марине.
     - Дедушка пойдём к тебе скорее, я так испугалась. Я телевизор смотрела, а тут как загрохочет, стёкла как полетят!
     Марина шла между дедом и матерью и уже не казалась напуганной, она даже с некоторым увлечением рассказывала о пережитом. Зато дрожь всё более и более охватывала Надежду. Она вдруг подумала, что взорвать точно так же могли не соседний, а их дом и... Как бы она тогда смогла жить!? Молния ударила рядом, уничтожив других... лишь обдав смертельным дуновением.
     - Пап... сядь за руль. Я... я не могу,- стуча зубами, попросила Надежда.
     Пока отец, по-старчески кряхтя, забирался в машину, тыкал, не попадая ключом в замок зажигания... Надежде словно обручем сдавливало голову, всё смешалось, и плачь, и причитания, и гневные проклятия, команды, переговоры по рации, шум подъезжающих и отъезжающих машин. Далёкая от веры, она про себя твердила какие-то подобия молитв, ибо настоящих не знала. За спасение дочери, своё... за души тех в кого ударила молния.
    
    
    
    
    

    Дни моего детства протекали в маленьком казахском городке на берегу самого синего моря. Жили там замечательные люди, съехавшиеся со всех уголков страны, чтобы построить «город-сад». Мой чудесный белый Город был таким же, как они, - молодым, веселым, задорным.
     Каждый день он дарил мне что-то особенное. Парус на горизонте, черепаху на песке, дерущихся скорпионов, юрких ящериц, смешных верблюдов, розовых фламинго, живущих на озере с красивым названием Караколь... Иногда это были воистину царские для этих мест подарки – редкий снежок, замерзшие лужи, лебеди, прилетевшие на зимовку...
     Но все равно я с нетерпением ждал лета, когда поезд унесет меня в другой мир, так отличный от наших, продуваемых колючими ветрами, степей.
     Там жили в садах уютные, бревенчатые домики. Вокруг хмурились дремучие леса, дыбились зеленые горы. Все казалось сказкой! Даже заросли сирени под окном, - диво-дивное после чахлых ветвей саксаула и вечных странников «перекати-поля»!
     А чего стоили страшные рогатые животные, что вечерами, позвякивая бубенцами, неторопливо шествовали мимо калитки! Куда там нашим обычным верблюдам!.. А соловьиные трели? Город-то мог похвастаться лишь воробьями да чайками. Но чайки не умели петь – только хохотали, когда волны пытались поймать их... А старушки в платочках, что сиживали на завалинках? Они совсем не походили на наших, узкоглазых и темнолицых, ряженных в белые тюрбаны, длинные платья и бархатные жилетки, украшенные бляхами и монетами.
     - Жила б ты с нами, – говорил я бабушке, - звали бы тебя апа!
     Та вздыхала и гладила меня по голове сухой ладошкой:
     - Растет дитё с басурманами...
     ***
     В деревне у меня были друзья, как и в Городе. Мы ходили в лес, бултыхались в речке. Она тоже казалась сказочной – так странно было мне, привыкшему к морскому простору, что виден противный берег. Сосед дядька Михей, пьяница и балагур, уверял, что в реке водятся русалки. Мы ему не больно-то верили, но слушали охотно. Особенно вечерами, когда сумерки превращали обыденное в таинственную страну.
     - Слыхали, в старой церкви ночами черти собираются?- пугал нас Михей, лузгая семечки. - А под мостом водянки живут. Толстые такие, зеленые, на лягушек похожи, размером с теленка. Утащат к себе - будешь знать!.. А Клинкиных бабка – ведьма! Не-е, я сам ничё такого не видал, а вот зять её Сашка, тот знает! Тока он ей поперек чё скажет, враз у него беда случается: то пилой руку повредит, то поленом по ноге...
     - Алкаш твой Сашка! - бурчала бабушка. - Всю кровь с жены попил! - и мы тут же представляли себе мосластого зачуханца Сашку, присосавшегося к дородной шее своей супруги, веселой и крикливой тетки. Эта картинка смешила нас, а не пугала.
     Вот бабка Клинкина и впрямь казалась ведьмой: сгорбленная до самой земли, она одевалась в чёрное, и ходила по улице, опираясь на длинную клюку. У нее был огромный крючковатый нос, а между синих, изъеденных временем губ торчал кривой клык.
     Страшнее Клинкиной был только нелюдим Голопуп.
     Даже летом в жару ходил Голопуп в тёплом ватнике, кирзовых сапогах и видавшей виды зимней шапке. Ничего ужасного вроде не было в его иссохшем, обветренном лице, но мы, дети, отчего-то страсть как боялись его! А дядька Михей и тут подлил масла в огонь:
     - Ему не жарко! - сказал он как-то в один из вечеров, провожая взглядом согбенную фигуру в ватнике. - Из него мертвецы всё тепло вытянули. Вот он и мёрзнет.
     - Брехун! - рассердилась бабушка. – Зачем пугаешь мальцов!
     - Гы-гы! - оскалился сосед и, подмигнув, продолжил: - Это ещё с царских времен история! Дед его жадный был, - из чужого рта норовил кусок урвать! Брата родного по миру пустил, а у того детишек малых штук пять было, - во, как! Пятеро, значитца, племянничков…
     - Почем тебе знать, пустозвонище?
     - Знаю! - на миг поскучнев, строго сказал Михей. Таинственно так молвил, будто ему одному ведомо было что-то такое, чего никто другой не знал и знать не мог. - Зима в тот год лютая выдалась, так они, ребятишки-то, помёрзли... А потом ему ночами являлись: прозрачные такие, и ноют тоненькими голосками: мол, почто ты нас, дяденька, сгуби-и-ил! - Михей живо изобразил, как плачут на морозном снегу призрачные сиротки.
     Жуть, как здорово у него получилось, - аж мурашки по спине!
     - А тут – революция! Он забоялся: ограбят! Добро припрятал, и помер невзначай, чуть ни на другой день. Наследнички, два сына, искали-искали – бестолку!.. Пока одна цыганка способ не подсказала. Дескать, надо с заживо похороненного одёжу добыть и на себя одеть в полночь на большую луну. Тогда можно умерших родственников вызывать и с ними общаться. Нашли они подходящего или сами кого прикопали? Про то врать не буду... Словом, ушли они как-то вдвоем под вечер, наутро - один только вернулся, без памяти. Сын этого обеспамятевшего – Голопуп и есть. Тож всё клад семейный отыскать хотел – отца безумного по лесам таскал. Что-то с ним странное приключилось… С той поры и мёрзнет.
     ***
     Спустя пару дней бабушка попросила сбегать к Клинкиным за какой-то надобностью.
     - Не пойду! - заупрямился я. - Ихняя бабка – ведьма!
     - Бессовестный! - обиделась бабушка. - Эдак ты и меня скоро обзывать станешь, ещё чуток вот состарюсь!
     - Тебя – нет, - рассудительно ответил я. - Ты – симпатичная. Как колобок.
     Бабушке незамысловатый комплимент понравился, она помягчела и сказала:
     - Бабка Клинкина - добрая. Жисть с ней неласково обошлась. В гражданскую у ней троих братьев залётные архаровцы порубали... Она-то, когда детей нарожала, имена убитых им дала. А немцы пришли – и эту семью сгубили. Один только сын и выжил, что на фронте был... Чего уши развесил? - спохватилась она. - Беги, давай!
     Было и ещё одно, из-за чего мне очень не хотелось тащиться к соседям: на их конце улицы вечно паслись огромные злые гуси. Всё же, выломав из чужого плетня палку, я храбро поскакал по улочке. Как назло, птиц в то утро было много. Один клювастый гад так привязался ко мне, что пришлось его треснуть! Отмахиваясь от шипящего разбойника, я совсем не смотрел по сторонам. И вдруг, случайно обернувшись, увидел Голопупа.
     Ужасный человек стоял прямо рядом со мной! Невольно я взглянул ему в глаза – и меня обожгло ледяным холодом: из впалых глазниц смотрела Тьма...
     Откуда в тот миг к семилетнему несмышлёнышу пришло такое сравнение? Не знаю... Но и сегодня мне, уже взрослому, становится не по себе, как вспоминаю тот взгляд.
     Взвизгнув, я стремглав кинулся прочь.
     Дальше был кошмар! Голопуп почему-то поспешил за мной. Передвигался он очень резво! Одним махом я взлетел на крыльцо Клинкиных и без стука вломился к ним в сени. На моё счастье, бабка Клинкина оказалась в доме.
     - Хто тут? - прошамкала она, появляясь в дверном проёме. Я ещё, помнится, подумал: какая же она маленькая!
     - Там... за мной... этот гонится! - выпалил я, задыхаясь.
     Старуха высунулась наружу: у калитки тёрся мой преследователь. Увидев её, он поспешно ушел.
     - Што он тябе шкажал, детонька? - тревожно спросила бабка.
     После расспросов она цепко ухватила меня за руку жёсткой корявой лапкой, и отвела домой. У нас она долго о чём-то шушукалась с бабушкой в её спаленке, пока я сидел на кухне с молоком и свежеиспеченными оладушками.
     Улучив момент, я подслушал кусочек разговора.
     - …нехрещено дитё ...плохо! – услышал я шелест гостьи.
     - Да какие родители! - с сердцем отвечала бабушка. - У них у городе даже церквы нет!
     Это правда, в нашем молодом советском городке церкви не было. Как не было и мечети. Все это построят только спустя много лет.
     Вскоре Клинкина ушла.
     - Креститься не стану! - набычился я, едва бабушка пришла ко мне.
     Благодаря «политике партии» я был тогда махровым атеистом. Что не мешало мне частенько просить у боженьки каких-нибудь милостей.
     Бабуля, покопавшись по шкафам, выудила тёмный маленький крестик и, невзирая на мое бурчание, повесила мне на шею.
     - Надо! - строго сказала она. Вспомнив взгляд Голопупа, я смирился.
     ***
     Тем же днём я пересказал все друзьям. У них загорелись глазёнки:
     - Давай следить за ним! Вдруг клад найдем?
     - Ку-ку?.. - я покрутил пальцем у виска.
     Но жажда приключений победила. Неделю мы околачивались вечерами возле домишки Голопупа. Потом нас отвлекли другие интересные дела...
     ***
     ...Нелюдимец появился у моего окна, когда я и думать о нем забыл. Был жаркий полдень, сонно гудели пчелы, сквозь листву просвечивало солнце, золотя налившиеся соком яблоки.
     - Пойдём! - глухо сказал он.
     Я перелез через подоконник и, подчиняясь ледяному взгляду, словно сомнамбула, побрел за ним. Незамеченные, мы прошли по пустынной улице за околицу и углубились в лес.
     Сколько мы плутали в чащобе, пока вдруг на маленькой поляне не заплясали передо мной четыре призрачные фигурки? Повеяло холодом, и казалось, будто где-то звенят неразборчиво тонкие детские голоса. Рука Голопупа потянулась к моей шее – туда, где висел крестик...
     Вдруг между нами взметнулась с земли большая тёмная птица! Она ударила его чёрными крылами – и у нее была острая клюка. Угасающим сознанием я успел удивиться, что она такая огромная...
     ***
     ...Потом мне говорили, что я сильно заболел, и всё мне привиделось в бреду. Но как-то в один из приездов, будучи уже взрослым парнем, я стал пытать постаревшего, по-прежнему болтливого Михея про тот случай.
     - Неспроста он тебя на то место привёл! - говорил сосед. - Там могилка была старая. Бабки Клинкиной братьев. Тех самых, коих беляки порубали... Может, убивцы их ещё живыми закопали? Она всю жизнь печалилась, что над могилой почти сразу надругались: разрыли всю, и аккурат в то же время один из наследничков голопуповских и пропал! Видать, они-то и раскопали, чтоб рубахи с покойников снять!.. Прах убиенных-то, конечно, на кладбище перенесли, с музыкой захоронили, честь по чести. Как борцов за Советскую власть, стал быть...Но она всё одно туда часто ходила, в лес-то, помянуть братьёв, - вот и наткнулась на вас... Клинкина тебя до дому и дотащила опосля – откуда тока силы нашла?..
     Больше ничего вразумительного Михей не поведал. Вспомнил только, что за много лет до того один деревенский мальчонка несколько дней пропадал в лесу.
     - …потом нашёлся. Тока мать его всё кричала, мол, не он это! Не он!.. А кто, спрашивается? Ну, да разве бабу слушать станут? Решили, что она малёк тронулась... Так он тоже про могилку бывшую эту рассказывал, и о призраках… А оно вишь как: детей-то погубленных было пятеро, а ты говоришь, что четверых видал. Небось, один из них в того пацана и оборотился. О, как!.. - и поражённый собственной догадливостью, рассказчик многозначительно поднял кверху кривой узловатый палец.
     - Хрен его знает, что за чертовщина! – одышливо дыша, сказал он, помолчав. - Я вот кумекаю, что наследники-то мертвецкую одёжу добыли, да только вместо отца-скупердяя к ним замёрзшие племяннички явились. Они ж им тоже родня! Видать, там заклятье какое получилось? А потом на Голопупа перешло. По-родственному.
     В словах его была доля смысла. Но уточнять теперь было не у кого. Голопуп тогда погиб в лесу, напоровшись на бабкину клюку, а вслед за тем, унеся в душе печаль нечаянного убийства, тихо преставилась и моя спасительница.
     Перед отъездом я сходил к ней на деревенское кладбище. Был жаркий полдень, сонно гудели пчёлы…

    «Личность есть место особой напряженности
     стихийности – долга» П.А.Флоренский
    

    – Прям Босс! - увидев новый, большой, желтый с оранжевыми полосками автобус,сказал механик-стажер Саша и улыбнулся, широко и светло, как могут улыбаться только лучшие друзья. И автобус улыбнулся Саше в ответ.
     С тех пор так и стали звать автобус Боссом, а Сашу – его лучшим другом.
     – И снова в рейс? - каждое утро спрашивал Саша Босса и делал вид, что проверяет исправно ли работает мотор.
     – К рейсу готов! - радостно урчал Босс.
     На самом деле, оба друга знали, что и с мотором, и с самим Боссом все отлично, ведь он не из тех, кто будет халтурить. Просто им обоим было необходимо каждый рабочий день начинать с широкой и светлой дружеской улыбки. И потом весь день шел как по маслу, все удавалось. Легко и весело мчался Босс по улицам, хлопая дверцами на остановках. Он вез детей в школу, студентов в институты, взрослых на работу. Ему доставляло огромное удовольствие помогать всем этим людям.
     И вот однажды фары у Босса дали сбой. И тут-то помощь друга действительно ему понадобилась.
     – Ну вот, теперь ты – как новенький! - сказал Саша, поменяв автобусу фары. - Эх, жаль что мне нельзя поменять глаза, так же как тебе... - И Босс заметил грусть в его глазах.
     И тут Босс заметил и еще более странную вещь: Саша стал совсем седой и морщинистый! И никто вокруг уже не называл его Сашей, все звали Степанычем... А фары поменял ему лишь по старой дружбе, механиком он больше не был, теперь он сторож!
     Только сейчас заметил Босс, что он сам и мир вокруг изменились.
     Яркая краска на его кузове посерела и облупилась. И мальчишки уже больше не улыбались восторженно ему вслед, а кидались обидным: «Смотрите, Бух-Бубух едет!»
     В автопарке развелись маленькие, вредные маршрутки, которые так и норовили сказать какую-нибудь гадость.
     Впервые день начался без улыбки друга.
     Такой ужасный, ветреный серый день.
     Осенний дождь колол в бока.
     Бух ехал и думал, как же это могло произойти, а он и не заметил ничего...
     Вдруг на повороте ни с того ни с сего колесо выкрутилось и укатилось на обочину! Тяжело ударился Бух бампером об асфальт. ...и заплакал... В первый раз в жизни плакал Бух!!! Но не от боли он плакал, а от того, что пассажиры поверили ему, заплатили за билет, а он их подвел. Теперь они опоздают в школу, в институт, на работу! Из-за него! Потому что он их не смог довезти во время.
     Холодная вода пробиралась сквозь трещинки в краске и жестоко жалила Буха. Он лежал на асфальте и плакал, он не боялся, что это кто-нибудь заметит, ведь дождь хлестал как из ведра.
     «Что же будет дальше? Свалка?» - думал Бух. - Лучше на переплавку, может быть, там из меня сделают что-нибудь полезное. А свалки только всем мешают...»
     И его увезли... Там Буха помыли, смазали мотор маслом, соскребли старую краску и покрасили заново. Он стал точь-в-точь как раньше. Он уже собрался было снова возить пассажиров, но ему объяснили, что теперь он - «Экспонат» и будет стоять в музее.
     К нему приходили школьники на экскурсию, бегали по его салону, бухались на сиденья и кричали: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция...». А один раз его даже взял в аренду Мосфильм, и он целый день возил пассажиров.
     Он, конечно, очень любил детей, и в кино сниматься тоже понравилось, но больше всего он радовался,когда к нему приходили студенты автотехникума. Они, также как и Саша, заводили мотор. И Бух радостно урчал. «Во машина! - говорили студенты, - работает как новая! Не машина – зверь!»
     «Не зверь, а Босс!» - поправлял смотритель музея Степаныч.
     И Босс улыбался.

    Светает. Прохладный, сухой ветер пустыни продувет бедуинский шатёр со всех сторон. Мама уже пол часа как хлопочет по хозяйству, отец рвет лафу и еcт её руками, вместе со свежим лабане с зелёными, чуть горчащими, пахучими оливками.
    
     Сегодня последний день моей жизни в этой семье. Меня ждут утомительные приготовления к свадьбe. По нашим обычаям, если девушка выходит замуж в другую хамулу, то она должна плакать во время свадьбы, и из всей многочисленной семьи, её сопровождает только мать.
    
     Странно, но плакать мне совсем не хочется , а хочется сбежать в степь и нюхать ветер. Я так всегда делаю, когда хочу побыть одна. Ветер в пустыне пахнет пылью и свободой. Иногда вот так сидишь где нибудь, вроде и ушла совсем недалеко от села, а вокруг ничего и никого... Ящерица махнула мне приветливо жёлтым хвостом. Колышется и шуршит сухая трава, ярко светит беспощадное солнце, но я его не боюсь, я дружу с ним с детства. Аллах дал мне тёмную кожу, она не сгорает на солнце. Солнце - мой друг, как и ветер и эта степь.
    
     Я никогда не уходила далеко от села,потому что за такое могут и убить. Девичья честь, это ведь моё единственное сокровище. И то, скоро отдам его мужу.
    
     Муж, Муууж... Какое странное слово. Хозяин. До сих пор моим хозяином был отец. Мне очень повезло, у меня очень добрый и мудрый отец. Он ни разу нe поднимал руку на мать, в отличии от других мужчин нашего села, даже несмотря на то, что она рожала ему только девочек. У нас это страшный стыд. Конечно, не такой, как когда женщина вообще не рожает. Такую у нас зовут пустышкой и выгоняют с позором в отчий дом. Разведённой женщине запрещено выходить куда-то одной, и она живёт на правах приживалки в доме отца, или на худой конец, брата. А муж её тогда берет себе новую жену, чтобы рожала ему сыновей и множила род. А те, кто рожает девочек, множат лишь род их будущих мужей и добавляют забот на плечи отца.
    
     Я надеюсь, что смогу рожать только мальчиков. Фатима сказала мне, что если перед свадьбой, потихонечку, сорвать волосок с головы жениха, то первенцем обязательно будет мальчик. Лейла, её старшая сестра, так и сделала, и через год у нее родился черноглазый крепыш. Она ходила гордая, как надутая гусыня. И её тогда очень хвалила свекровь, когда мы все ходили собирать оливки.
    
     То ли дело, разведенная... Вот взять Алию, например. Пять лет терпел её муж, пока не выгнал. Слыханное ли дело, чтобы за пять лет ни одного ребёнка. Kакой позор навлекла она на себя и на свою семью. Теперь к её сёстрам никто не сватается. Так и останутся куковать старыми девами, если не найдётся кто-то сердобольный или убогий.
    
     Зато меня берет жених из богатой деревни. Одних верблюдов у них двадцать голов, а еще стадо овец и мерседес. Cестра его, говорят, учится в ерситете. Kакой позор для девушки из хорошей семьи. Как ей только отец позволил.
    
     ***
     Ужасно болит все тело, особенно внизу живота. Хочется плакать, хочется стать невидимой. Это теперь так всегда будет, каждую ночь? Как это другие терпят? - Ясмин сжалась в комок, стараясь не дышать, чтобы не разбудить нового хозяина.
    
     - Что спишь? Вставай давай, пока мать не проснулась, она тебе, лентяйке, сейчас покажет. Хотя погоди, погоди, иди сюда, иди ко мне. Хусам брал своё, так как привык брать с детства лучшие куски баранины и первый, после отца, стакан чая.
    
     Ясмин с понурой головой перебирала чечевицу. Она с ужасом подумала, что совсем забыла сорвать вчера с головы Хусама волосок, и кто у неё теперь родится, совершенно неизвестно.
    
     Яра, свекровь Ясмин, слыла женщиной суровой. Ясмин даже глаза боялась поднять, когда та проходила мимо, или короткими указаниями командовала кланом. У Хусама было ещё семь братьев и четыре сестры, и только двое из них уже были замужем. Как и семейство, хозяйство их было многочисленным, состояло из множества бедуинских шатров, окружающих самый большой, центральный, где за трапезами собиралась вся хамула. Верблюды тоже находились как правило неподалеку. Тут же женщины и девушки пряли из верблюжьей шерсти ковры и покрывала.
    
     Ясмин с тоской вдыхала пустынный ветер, напоминающий ей о тех временах, когда на мгновения можно было закрыть глаза, и отдаваясь пустыне почувствовать себя птицей, свободной, парящей в ярко голубом небе. И под ногами раскинется желто-коричневый простор, и запершит горло от пыли и от пьяного счастья и вырвется из сжатого нёба нечеловеческий крик...
     "Свооободна, наконец-то свободна..."
    
     Но это будет ещё совсем не скоро, а пока надо жить.
     По мотивам документального фильма "Под Чадрой" 2004 год, режиссёр Камиль Шариф.

    - Товарищ Ленин, простите меня, пожалуйста, я совсем-совсем не хотел вас обидеть. Простите меня. – Слёзы потекли по пухлым щекам Гуо Шена. – Простите, товарищ, я больше никогда-никогда не буду…

    Дон Бо
    
    
     1
    
    
     Учитель Жу Жоу пребывал в крайней степени упадка духа. Жена вторую неделю болела и не была в состоянии стирать его рубашки. Директор сделал очередное замечание по поводу внешнего вида. Ещё одно в этом месяце, и Жу выгонят. С заменой проблем не возникнет. Желающих на хорошо оплачиваемое и респектабельное место найдётся достаточно.
     У открытой двери тянулась живая линия очереди третьеклассников. Можете заходить, - командовал Жу Жоу, - не забывайте вытереть ноги! У входа в класс покоилась влажная тряпка. Дети заходили, вытирая об неё подошвы туфель. Все расселись за парты. Учитель начал занятия.
     - Доброе утро, дети.
     - Доброе утро, учитель Жу Жоу, – в один голос ответили ученики.
     - Садитесь. Сегодня у нас урок китайского языка, дети. Домашнее задание, приготовленное вами на сегодня, сочинение на тему: «Мои родители». Кто хочет выступить первым? – Все ученики одновременно подняли руки. – Ммм… Может, ты, Гуо Шен?
     Толстый мальчишка с чёрными кучерявыми волосами вышел на средину класса, едва задев своим грузным плечом бюст Ленина. Бюст легонько качнулся. Учитель испепеляюще посмотрел на провинившегося.
     - Простите, господин учитель, я не хотел, - кланяясь как можно ниже, умолял мальчишка.
     Дети с негодованием и осуждением глядели на круглое, раскрасневшееся лицо Шена, застывшее в выражении покаяния и страха одновременно.
     - Проси прощения не у меня, а у Товарища Ленина! – кричал учитель.
     - Товарищ Ленин, простите меня, пожалуйста, я совсем-совсем не хотел вас обидеть. Простите меня. – Слёзы потекли по пухлым щекам Гуо Шена. – Простите, товарищ, я больше никогда-никогда не буду…
     - Ладно, Гуо Шен, я думаю, товарищ Ленин простил тебя. Его сердце в сотни раз шире озера Тай-ху... Сходи умойся, приведи себя в порядок.
     Мальчик отёр слёзы рукавом школьного пиджака и сбитой походкой вышел из класса.
     - Вернёмся к заданию. Дон Бо, твоя очередь.
     К доске вышел мальчик со светлыми прямыми волосами и загоревшим лицом. Все дети ходили в школьной форме, носили похожие причёски, и отличить их друг от друга порой было крайне сложно, особенно издалека. Разве что по цвету волос и чертам лица.
     - Моя семья, - читал Бо, запинаясь от волнения. – Я люблю мою семью. Они очень хорошие. Очень меня любят. Мама кормит рисом, лепёшками, рыбой, варёным мясом, картошкой и молоком. Папа приходит вечером, пахнет рыбой, переодевается и смотрит телевизор, пьёт пиво, играет со мной в игры, смеётся с мамой на кухне. Мама говорит, что когда я вырасту, то стану очень знаменитым, богатым и все будут меня уважать и боятся. Папа говорит: чтобы стать богатым и знаменитым, надо очень хорошо учиться. Поэтому я люблю делать уроки, чтобы стать таким, как хочет моя любимая семья. Я очень-очень рад, что они у меня есть. Из всех родителей, которые у меня были – эти самые лучшие!
     - Очень хорошее сочинение, Дон, молодец. Меня заинтересовало. Расскажи нам всем ещё.
     - А что, ещё?
     - Расскажи нам: где работают твои родители, чем любят заниматься, о чём любят говорить.
     - Ну, папа работает рыбаком на корабле. Мама работает на ферме, доит коров.
     - Ты любишь молоко и рыбу?
     - Да, учитель Жу Жоу, я очень люблю пить молоко и есть рыбу. Они очень вкусные! Мама говорит, что я должен есть много рыбы и пить ещё больше молока, чтобы стать сильным и умным. Она меня очень любит.
     - Ты ведь её слушаешься, Дон Бо? Родителей надо слушаться, - наставлял учитель.
     - Да, я слушаюсь маму и ем столько, сколько она мне даёт.
     - Рыбу приносит папа?
     - Да, иногда он достаёт её из своих карманов куртки.
     - Молодец, Дон Бо! Ты хорошо подготовился к уроку! Твой рассказ очень увлёк меня и твоих одноклассников, но надо ещё успеть послушать других. Оценка – отлично. Чень Тунь, к доске.
     Дон Бо, осчастливленный похвалой, уселся за парту. К доске вышла девочка с овальным лицом, карими глазами и коротко-стриженными каштановыми волосами. Она принялась читать своё сочинение. Бо её совсем не слушал, ведь свою оценку он уже получил. У входа стоял Гуо Шен, терпеливо ждал, пока девочка закончит, и попросился войти. Учитель разрешил и вызвал его к доске. Занятия продолжались…
    
     Громадные железобетонные авеню заливались потоками бесконечных толп граждан. Словно гигантские деревья, исполинские небоскрёбы пронзали густые облака, вгрызаясь в землю тысячеметровыми корнями комнат и убежищ, сообщаясь, срастаясь друг с другом тоннелями и лифтовыми шахтами. Безмерные магистрали тонули в бурной реке наземного транспорта. Небеса раздирались лопастями многочисленных вертолётов.
     Попав в нужную струю, Дон Бо достиг автобусной остановки. Заняв детскую очередь, он достал свой любимый КПК и принялся по сети играть в карты со своим лучшим американским другом Тимми Смайлом. В рамках школьной программы, с целью укоренения дружбы всех народов, детям с третьего класса необходимо было осваивать методы электронного общения. Для получения четвертной «отлично», нужно было познакомиться и, минимум неделю, пообщаться хотя бы с десятью представителями различных стран. Бо давно перевыполнил школьную норму, заодно подружившись с двумя одногодками, американцем Тимми и русским Вовой. Обычно они играли в карты втроём, но Вовы не было в сети.
     В первый автобус Дону Бо не суждено было попасть из-за массивной очереди. Следующий приехал ровно через пять минут. Нижний этаж автобуса был уже, чем верхние, так как предназначался только для детей до 12 лет. В связи с высокой скоростью, стоя ехать категорически воспрещалось. Дону повезло расположиться у окна - его любимого места.
     Автомагистраль огибала полукругом мегаполис, пересекая реку Сунгари. Движение на полчаса прекратилось – развели мост, пропуская колонну пассажирских кораблей. Дон Бо высунулся в окно лучше поглазеть на бело-синие громады, безжалостно пронзающие водную гладь и исчезающие за тысячетонной стеной разведённого моста. Раньше, когда Дон был ещё совсем-совсем маленьким, он думал, что мост кушал корабли, чтобы набраться сил и дальше помогать людям перебираться с берега на берег. Теперь-то ему становилось смешно, когда вспоминал, ведь учитель всё объяснил: корабли не исчезают, они выплывают с другой стороны, просто мост такой большой, что не всегда это можно увидеть из окошка автобуса.
     В салоне одновременно пропищали мелодии нескольких КПК. На каждый из них пришло «срочное письмо». Такие письма приходили по-разному. Иногда несколько раз в день, иногда – раз в месяц. Оно могло прийти рано утром, или после занятий, а бывало, даже глубокой ночью. Это были специальные, нужные письма, на которые всегда необходимо ответить. Вне зависимости, включён твой компьютер или нет – всегда сыграет громкая мелодия, оповещающая о получении.
     КПК Дона тоже пропиликал. Вопрос: Сынок, ты кого больше любишь: папу или маму? Конечно же Вэй Жон Куна, ответил он; и сердце его, в сотый за сегодня раз, согрелось от любви к действующему президенту Всемирного Союза Социалистических Республик…
    
    
     2
    
    
     - Садись, Дон, я приготовила рис с лепёшками.
     - Спасибо, мам, - шумно усевшись за стол, благодарил сын, - а молока можно?
     - Сколько угодно, сынок, сколько угодно…
     - Ма, а ты какая-то грустная… - сквозь набитые щёки пробурчал Бо.
     - Нет, сынок, уставшая, просто, - и прижала его непослушную головку. Если бы Дон не был так увлечён пережёвыванием лепёшки, то заметил несколько слезинок, приземлившихся прямо на макушку.
     - Ммм, как вкусно, мамочка! Спасибо большое! – расплывшись в сытой улыбке, урчал сын.
     - Ну, опять заелся! Дай я тебя вытру, вот так, не крутись, подожди, ещё здесь.
     - Мам, хватит, я не маленький уже, - вырывался из заботливых рук Бо, - не надо, я чистый.
     - Конечно же, ты не маленький, но ещё и не большой. Чтобы быть большим, нужно не только уметь кушать, но ещё и вытирать прилипшие к губам рисовые зёрнышки! – улыбка впервые за несколько часов посетила её.
     - Дон Бо! – доносился строгий голос из соседней комнаты.
     - Папа, ты дома?
     - Дон Бо, иди сюда, мой межгалактический разбойник!
     Дон вырвался из очередных объятий любящей матери и стрелой влетел в гостиную. В комнате всё было по-старому: массивный шкаф, телевизор, собранный раскладной диван, письменный столик с закрытым ноутбуком на нём, разноцветный ковёр, светло-голубые обои и никого больше. Послышалось, может? Скрипнула дверца шкафа, и на свет вырвалось межзвёздное чудище с гравианигиллятором за пазухой. Чудище издало воинственный клич, установило смертоносный режим и выстрелило в межгалактического разбойника. Но не тут-то было, ведь разбойник уже успел включить свой антигравианигиллирующий защитный экран и перезаряжал прикреплённый к руке плазменный деструктор внешнего действия. Чудище расстреляло всю обойму, ослабив защитный щит врага, и спряталось за мегадефлекторной дверью своего звездолёта. Межгалактический разбойник не стал попусту тратить энергоблоки, укрылся за горой космо-мусора и принялся выжидать Крокорока, своего заклятейшего врага во всей системе Ихтимортрон. Чудище не заставило себя долго ждать. Оно выпустило робота-разведчика и высунулось из засады. Отвлекающий манёвр с роботом? Разбойник видал штучки и похитрей. Робота он в считанные секунды аннигилировал анти-дроидной гранатой, и принялся палить по высунувшемуся Крокороку, изрешетив того как голландский сыр. Отключив защитный экран, он достал плазменный нож и направился к телу поражённого врага. За голову такого бандита Звёздная полиция заплатит хороший куш. Пнув ногой обездвиженное тело, межгалактический разбойник всё понял: его перехитрили, это манекен. Он поднял глаза, но было поздно – Крокорок пустил очередь из своего гравианигиллятора…
     - Пап! Так не честно! – возмущался поверженный смертоносными лучами Дон Бо.
     - Как это: не честно?
     - Ты в прошлый раз робота выпустил и сам вылез, без манекена!
     - Так то ведь в прошлый раз было?
     - Нет, мне так не нравится. Из-за тебя я не получу награду у Звёздной полиции за твою голову.
     - Никогда не недооценивай врага, сынок, никогда. Запомни это на всю жизнь! Никогда-никогда, а то попадёшься, как сейчас. Понятно?
     - Да, пап, в следующий раз я вдобавок швырну плазменную гранату.
     - Вот молодец, Дон, ты не перестаёшь радовать своих родителей!
     Отец крепко прижал сына к груди. Чего это они так часто меня обнимают, соскучились что ли, думал Бо, краснея от неловкости.
     - Па, а чего это ты дома?
     - С работы отпустили раньше, сынок, - погрустнел отец. - Говорят, сын у тебя, а ты всё рыбу и крабов сетями вылавливаешь… а на него времени не хватает. Пойди, говорят, поиграй с ним сегодня… мы за тебя половим…
     - Хорошо, теперь поиграем много.
     - Поиграем…
     - А краба ты мне принёс?
     - Нет, сынок, не поймал.
     - А почему?
     - Хитрый краб попался. Не дал себя поймать, сам в клетку затянул…
     - А завтра поймаешь?
     - Поймаю, сынок, обязательно поймаю…
     - Спасибо, па! Скорей бы – завтра!
     - Скорей бы…
     - А давайте семейные фотографии посмотрим? – поставила перед фактом мама, стоявшая в дверном проёме.
     - Зачем? – допытывался Дон Бо, хотя знал, что фотографии посмотреть всё-таки придётся.
     - А почему бы и нет? Мы давно не смотрели.
     Дон Бо с надеждой оглянулся на папу, но тот уже раскрыл ноутбук и запустил программу просмотра картинок.
     Всей семьёй уселись на диван, зажав сына посередине, и принялись смотреть фотографии. Детские снимки Дона Бо в ванной, в коляске, копошащегося в песочнице… Пекин. Счастливые лица молодой семьи на фоне Императорского дворца Гугун, Парк «Северное море», Площадь Тяньаньмэнь… Мама разрыдалась, отец успокаивал её. Она очень впечатлительная, думал Бо, плачет иногда без причины. Зачем? Папа говорит, что девушки плачут потому, что любят нас. Не понимаю, зачем плакать, когда любишь?
     На КПК отца пришло сообщение. Побледнев, он прочитал его, что-то прошептал маме на ухо, от чего слёзы застыли в её глазах. Она больше не всхлипывала, но была белее мела.
     - Сынок, там тебя друзья во двор вызывают. Пойди с ними поиграй.
     - Па, мы ведь хотели ещё поиграть.
     - Успеем ещё, Дон, друзей тоже забывать нельзя.
     - Как скажешь, па.
     - Сынок, дай тебя обнять… - не своим голосом попросила мать.
     Родители крепко сжали сына в нежных объятьях и, как следует, расцеловали. Отец наказывал никогда не давать себя в обиду, кто бы его не обижал, а мать – всегда быть сильным, стойким и найти себе добрую и заботливую жену…
     Странные они какие-то сегодня, думал Дон Бо спускаясь в лифте, всё время обнимают, тискают. Мать плачет больше обычного…
     Перед самым выходом во двор, ему пришлось пропустить патруль полицейских. Высокие, крепкие, в чёрной форме, с пистолетами на ремнях… Бо хотел стать одним из них, когда вырастет. Конечно же, об этом он никому не рассказывал, ведь нужно иметь хотя бы один собственный секрет от окружающих? Все думали: Дон хочет быть рыбаком, как и его отец. Пусть думают, ликовал Бо, то-то они все удивятся, когда встретят меня на улице в офицерской форме, с автоматом за плечом и пристёгнутым к руке преступником!
     Окружённый громадами зданий, искусственно озеленённый двор, ограниченный стенами металлических прутьев и массивным входом с многочисленными контрольно-пропускными пунктами. Дон вставил КПК в специальное гнездо панели входного пункта. Красная лампочка три раза мигнула и превратилась в зелёную. Дон Бо, школьник 3-го класса специализированной математической школы №26-12, дата рождения: 2.10.2021, - звучал неживой женский голос, - начальное время посещения двора: 16.21, максимально допустимое время пребывания: 17.52, всего доброго.
     Возле широкого дуба толпились друзья Дона.
     - Дон, как всегда вовремя! – обрадовался Инь Чжэнь, одноклассник и хороший друг.
     - Во что играете, ребята? – интересовался Бо.
     - В Свой-Чужой, давай с нами! – приглашала девчонка «нос в веснушках», её так все называли.
     - Давайте, только чур я Свой!
     - Не, братец, ты позже пришёл, - оборвал надежду Инь Чжэнь, - нам как раз для ровного счёта одного Чужого не хватает.
     - Почему я всё время вначале Чужой? – возмутился Бо. – Хочу быть Своим!
     - Все хотят, - отрезал пухлый белобрысый мальчик европейской наружности, - раньше приходить надо!
     - Не честно! – не отступал Дон.
     - Хватит дурить, ты вчера и позавчера Своим был! – разоблачила «нос в веснушках».
     - Ладно, Чужой, так Чужой, – смирился Бо.
     Смысл игры был прост. Свой ждал некоторое время, пока Чужой спрячется, потом шёл его искать. Отыскав Чужого, Свой должен был его догнать и привести для допроса в штаб-квартиру, которой служила небольшая площадка возле широкого дуба. Если Чужого не удавалось найти или поймать в течение определённого времени (обычно, минут двадцать, не больше) то он побеждал.
     Свои ждали сигнального звона КПК, прислонившись лицами к облокоченным на большой дуб рукам. Чужие уже успели разбежаться по всему двору. Дон Бо протиснулся между веток густого куста белой спиреи и приготовился ждать. Протрещал сигнал. Охота началась.
     Сквозь крохотную щёлочку плотной листвы была видна часть двора. Очень удобное место для пряток – никто тебя не увидит, если очень сильно не всмотрится, зато ты – всё видишь. Кто-то догоняет, кто-то убегает, все суетятся, тратят силы, а ты сидишь себе в кустах, и со стороны на всё это смотришь…
     Чужой, с негодованием думал Дон Бо, опять чужой! Не хочу я быть чужим! Это не интересно, к тому же, нет теперь Чужих. Все Свои, слава Будде. Были раньше, учитель говорил, когда я только родился, но нет теперь. Медвежий оскал капитализма погряз в своём же пороке и дряблости. Пришёл Мудрейший Вэй Жон Кун, взял и объединил все земли Востока и Запада под куполом Великого и Могучего ВССР…
     Свои с чёткой методичностью вылавливали Чужих. Группой из трёх человек они устраивали облавы, загоняли в тупики, вели настигнутых в штаб-квартиру. До конца времени чуть более двух минут. Осталось найти и арестовать только Дона Бо. Пухлый белобрысый мальчик европейской наружности трижды за раунд проходил мимо куста спиреи, но так ничего и не заподозрил. Одна минута. Свои засуетились, забегали быстрее. Где, где он может быть? - доносились возгласы. На дереве нет. В траве нет. За скамейкой? Тоже нет! Пошёл обратный отчёт. Тридцать. Нет в беседке! Двадцать пять. Нет у автомата с газировкой! Двадцать. Дон еле сдерживал смех. Ищут по всему двору, а под носом не замечают. Тут же от штаба несколько шагов. Пятнадцать. Может, он вышел из двора? Не будь ослом! Ищи! Десять. По-моему, я его вижу. Пять. Нет, это пенёк в тени клёна! Четыре. Нету его! Три. Проиграли! Два. Вот ты где, заорал не своим голосом Инь Чжэнь, и сломя голову вонзился в густые ветки спиреи, царапаясь лицом и руками. Один. Поймал! Я поймал его! Трэнь-трэнь-трэнь, звенел КПК. Хоть Дона и поймали, но до штаб-квартиры довести не успели. Чужие выиграли раунд. Теперь их очередь устраивать облавы.
     Эх, жаль, такое место рассекретили, с досадой думал Бо. Теперь там прятаться бессмысленно. Придётся опять на деревья залазить. На несколько минут, он забыл, что не любил быть Чужим…
    
     Время пребывания во дворе подошло к концу, и Дон Бо отправился домой. Долго ждал в очереди у лифта - пешком идти не решился. В прошлом году он сгоряча предпринял такую попытку: окончательно обессилев на лестнице 24-го этажа, он с радостью прождал четверть часа в очереди…
     Дверь в квартиру была приоткрыта. В гостиной стоял высокий мужчина в чёрной форме, с пистолетом на ремне. Дону его лицо показалось знакомым. Не его ли он видел на выходе из подъезда?
     - Привет, Дон Бо, ученик третьего класса математической школы.
     - Здравствуйте, мистер полицейский, - дрожащим голосом пропищал Дон.
     - Как твои дела, Дон?
     - Хорошо, мистер.
     - Как погулял с друзьями?
     - Хорошо, мистер полицейский, очень хорошо погулял… - запинался Дон.
     - Во что играли?
     - В Свой-Чужой.
     - Это хорошая игра. Взрослые в неё тоже играют…
     - Да, мистер полицейский.
     - Ты ведь хочешь в неё играть, когда вырастешь? Хочешь стать полицейским?
     - Хочу, наверное, мистер.
     - Чего ты плачешь, сынок? Полицейские не плачут с самого детства. Возьми платок, вытрись.
     - Зачем вы забрали моих родителей?
     - Хищение провизии на рабочем месте, сынок. Рыбка, молочко… А ты думал, можно так?
     - Не знаю, мистер полицейский, - всхлипывал Дон, - они меня очень любили. Я их тоже любил…
     - Любовь – это не по нашей части. Вот хищение – по нашей. Эти родители, что мама, что папа, обворовывали Великую Державу и заслужили строгое наказание. Ты должен понять: они воры и не имеют права растить тебя. Если бы не твоё сочинение, они бы и дальше продолжали наносить урон обществу и обиду самому Вэй Жон Куну! Ты этого хочешь?
     - Мистер полицейский, они казались мне порядочными. Мне казалось, что они не такие, как прошлые родители. Прошлый отец бил меня, когда напивался, а мать мало кормила и часто кричала.
     - Вот видишь, Дон, они оказались ещё хуже. Они Обижали не тебя, а Державу! Окружив тебя фальшивой лаской и теплом, они закрыли твои сознательные глаза. Но, слава Будде, есть мы, чтобы помочь тебе увидеть правду.
     - Да, теперь я вижу, - не переставая лить слёзы, врал Дон Бо, – они преступники. Я рад, что вы помогли мне увидеть правду. Спасибо, мистер полицейский.
     - Пошли, сынок, я отвезу тебя к новым родителям!
     Дон Бо молча взял полицейского за руку и пошёл рядом. У входа в подъезд был припаркован чёрный «Крайслер» с сине-красными мигалками на крыше. Полицейский открыл переднюю пассажирскую дверцу и пригласил. Не проронив ни слова, Дон сел в кожаное кресло. Слёзы застыли в глазах. В сердце застыло отчаяние…
     За стеклом полицейского автомобиля мелькали деревья, люди, громады небоскрёбов, магазины, столбы, памятники Ленину и Вэй Жон Куну, парки, дворы, вертолёты, развлекательные центры, бродячие животные, сумевшие скрыться от отряда санитарной полиции, школы, институты, казармы, Центральная улица, пожарные и полицейские участки, частные домики (крупная редкость), машины всех цветов и марок, газетные автоматы, автоматы быстрого питания, спуски в метро, перекрёстки, светофоры, электролинии, электростанции, зоопарк, театры, Храм Святой Софии… Харбин переживал лучшие времена.
     Дон Бо безразлично на всё это глядел, замкнувшись в себе; не уронив больше ни одной слезинки. Впервые в жизни, он был не согласен со словами полицейского, но побоялся об этом сказать. Он чувствовал, как где-то внутри начинают осыпаться первые провалы нарастающей пропасти душеразрывающей тоски потери действительно близких людей. Он не знал ещё, что с каждым днём пропасть будет расширяться, расти, поглощать сознание на протяжении всей его жизни... В голове крутилось: Я не хочу быть полицейским, я хочу быть рыболовом, как отец!
    
    
    
     Алекс Сергеев
     Февраль, 2007 год
    

    Плавленый сырок засыхал в холодильнике в буквальном смысле слова. Еще на полках наблюдались несколько сморщенных редисок, сиротливый кусочек сливочного масла на блюдце и открытая банка заплесневелых огурцов. Все. Дверцу в морозильную камеру если и можно было открыть, то только сломав, либо разморозив весь холодильник.
     – Что я вам говорил! – не скрывая торжества, воскликнул Серега Костиков.
     – С ума сойти, – почесал за ухом симпатичный бородатый парень.
     – Неужели так вот и живут современные московские миллионеры? – пожилой господин, тоже с бородой, только совсем седой, взял пару редисок и показушно приложил к глазу монокль, чтобы получше их рассмотреть.
     – Я сам поражаюсь, – развел руками Серега. – У Сфагнума дома всегда ни пожрать, ни выпить. Зато – семикомнатная квартира на древнейшей московской улицы Сретенке с двумя балконами и сауной в ванной комнате.
     – С сауной?! – удивился долговязый очкарик и незамедлительно отправился на поиски таковой.
     – Господа рыболовы, я сейчас, – донесся откуда-то из глубин квартиры голос хозяина. – Наливайте пока!
     – Да мы-то нальем. А ты, что ж о закуске не позаботился? – крикнул Серега, но ответа не получил. – Эх, надо было в чебуречной на Бухаревой сашне затариться!
     – Что такое – Бухарева сашня? – спросил бородатый-симпатичный.
     – Шуба, не переживай, есть у меня закуска, – не позволил ответить обладатель монокля. – Ты лучше посуду доставай…
     Сегодняшних гостей Сфагнума, своего хорошего приятеля-рыболова, Серега Костиков по прозвищу Шуба встретил каких-то полчаса назад на Комсомольской площади. Сфагнум пригласил их всех, пообещав полностью оплатить проезд и прочие расходы. Пригласил, чтобы вывезти к себе на дачу и устроить на Учинском водохранилище мини-соревнования по подледной рыбалке.
     Бородатый парень, которого все звали Юрьич прибыл на Казанский вокзал из Нижнего Новгорода, обладатель монокля пожаловал на Ленинградский из северной столицы, а долговязый очкарик по прозвищу Двойник и родом из Ярославля, соответственно, приехал на Ярославский. Шубу «московский миллионер» Сфагнум по дружбе попросил быть судьей так называемого «Кубка открытия сезона». Рыбачить им предстояло завтра, а сегодняшний вечер предполагалось провести за дружеским застольем…
     Хозяин квартиры появился на кухне, когда на столе красовались поллитровка мутноватой самогонки, выставленная Двойником, литруха водки – от Юрьича, пятизвездочный коньяк – от Стасега и шесть бутылочек пива, которыми предусмотрительно запасся Шуба. Из закуски – шмат сала, два зеленых соленых помидора и шоколадка «Люкс».
     Сфагнум, как всегда был оригинален, представ перед гостями в шлепанцах на босу ногу, но в строгом черном костюме, белой рубашке и галстуке-бабочке. Будто в консерваторию собрался.
     – Ты чего это вырядился? – округлил глаза Шуба.
     – Встреча с друзьями для меня всегда праздник, – с серьезным видом сказал Сфагнум, подходя к столу и беря наполненную коньяком стопочку. Но, прежде чем выпить, пафосно продекламировал:
     «Белая рубашка на стене висит.
     Воблер Каун Даун на столе лежит…»
     – Конгениально! – похвалил Юрьич и тут же выдал:
     «На столе бутылочка пива,
     Рядом – «Аглиа Лонг».
     Шашки, шахматы, нарды,
     Домино, пинг-понг!»
     – А при чем здесь пинг-понг? – не донеся до рта стаканчик, спросил Двойник.
     – При том же, что и домино, – ответил Юрьич и, чокнувшись с ярославцем, выпил.
     Выпили все. И Стасег, ловко поломавший шоколадку «Люкс», вновь наполнил стаканчики коньяком. После чего, глядя в потолок через монокль, задумчиво произнес:
     «Эксперименты со ступенчатой проводкой
     Проводил по трезвости в ванне я.
     А завтра – с пивом и водкой
     На Учинском – соревнования…»
     – Кстати, напоминаю правила завтрашних соревнований, – сказал Шуба, завладевая одним из двух помидоров. – Ловим пять часов на любую зимнюю снасть. А именно: на удочку с мормышкой, блесной, балансиром, чертиком, а также на поплавочную удочку. Можно выставить по три жерлицы, при условии, что живец будет пойман завтра самим рыболовом.
     – А какой живец лучше – плотвичка или окунь? – вежливо поинтересовался Двойник.
     – Плотвичку там замучаешься искать, – сказал Шуба. – Тем более что мы умеем ловить окуня – только вынимай…
     – Ты лучше наливай! – прервал очередную декламацию Стасег. – Давайте-ка, водочки усугубим.
     – А я что-то по самогонке соскучился, – потер руки Юрьич.
     Тосты неизменно касались актуальной темы: «За прошедший сезон открытой воды!», «За предстоящее открытие сезона подледного!»; ставшее классикой: «Ну, за рыбалку!»
     – Нет, мужики, я все-таки не понимаю, как можно закусывать салом без хлеба?! – воскликнул Шуба. Помидор давно был съеден, пустое сало в рот не лезло, а, запивая водку и самогон пивом, он успел заметно опьянеть. – Сбегаю-ка я за нормальной закусью, да и пивком затариться надо – и на сегодня, и на завтра.
     – И я с тобой, – поддержал приятеля Юрьич.
     – Кстати, как я уже говорил, лучшая закусь – в чебуречной на Бухаревой сашне! Туда и пойдем.
     – Ты имеешь в виду – на Сухаревой башне? – спросил Сфагнум. – Ту, что под рыболовном магазином?
     – Можно подумать, поблизости есть другая чебуречная!
     – Рыболовный я видел, – вмешался Стасег. – И чебуречную тоже заприметил. А башню на Сухаревке не разглядел что ли сослепу?
     – Её еще в тридцать четвертом по приказу Иосифа Виссарионовича разобрали, – сказал Шуба.
     – Вот гады! – прокомментировал Юрьич.
     – Ага. Только название и осталось – Сухарева башня, то есть, Бухарева сашня.
     – Мужики, можно и я с вами пойду? – попросил Двойник. – Неплохо бы и в рыболовный заглянуть.
     – Идея! – воскликнул вдруг Сфагнум. – Сейчас быстренько выпьем, потом все вместе пойдем в магазин, а потом – в чебуречную и там мы устроим такое…
     * * *
     Воплощая в жизнь свою задумку, Сфагнум купил в рыболовном магазине четыре коротких удильника для подледного блеснения, четыре одинаковых балансира, оснащенных двумя впаянными крючками и подвесным тройничком, четыре катушечки лески по 25 метров, и подсачек с короткой ручкой, но объемистой мотней. Подсачек отдал не очень прочно державшемуся на ногах Шубе, один комплект рыбацких причиндалов взял себе, остальные разделил между приятелями, чтобы тут же, в магазине начать наматывать на удильники леску и привязать балансиры.
     В отличие от товарищей, одетых так, словно они собрались на рыбалку, то есть, в утепленные сапоги, комбинезоны и вязаные шапки, Сфагнум пришел в магазин в лакированных ботинках и все в том же фраке, белой рубашке и галстуке-бабочке. На улице хоть все и говорило о том, что вот-вот выпадет первый снег, но от дома Сфагнума до магазина было две минуты ходьбы, и замерзнуть он не успел.
     Чебуречная на Сухаревой башне встретила ворвавшихся в ее недры рыбаков неповторимым запахом тех самых чебуречных, что существовали в Москве четверть века назад и раньше. «Недры», кстати, были достаточно скромные: ничем не выделяющееся помещеньице с раковиной для мытья рук рядом со входом, широкой амбразурой для раздачи собственно чебуреков и прилагающимся к этому благословенному продукту напиткам, за которой посетителей обслуживали раздатчица и кассирша; и небольшим залом с отсутствием стульев, но с высокими, рассчитанными на пятерых, столами вдоль стен и несколькими круглыми – в центре.
     От посетителей чебуречная не ломилась, но и не пустовала. За одним круглым столиком теснилась группка из шести-семи студентиков, довольно громко выражающих удовольствие от происходящего действа – неторопливого пития пива и очень уж экономного поедания успевших остыть чебуреков. За другим столом, расположенным в дальнем углу, хмурого вида толстенный работяга ожесточенно уничтожал высокую гору «фирменного блюда», с таким же ожесточением прикладываясь к купленной здесь же бутылке водки, а напротив него, словно для контраста, расположился сухонький мужичок в очках с единственным чебуреком на пластмассовой тарелочке и единственным стограммовым шкаликом, до которых у него еще не дошли руки, занятые раскрытой книгой с названием «Камергерский переулок». Пили и закусывали горячими, истекающими аппетитнейшим соком произведениями кулинарного таланта местного повара и троица восточного типа мужчин, и неопрятного вида явный алкаш, и две солидные пары, что называется, в годах, и даже парочка джентльменов, на беглый взгляд, нетрадиционной сексуальной ориентации…
     Между столиками традиционно сновала бурчащая под нос уборщица, сметая со столов на свою каталку смятые пластмассовые стаканчики, тарелки с использованными салфетками и опустошенную посуду.
     – Все, как договаривались, – сказал Сфагнум приятелям и кивнул на освободившийся в центре зала столик.
     Приятели тут же его оккупировали, а Сфагнум встал в короткую очередь и уже через пару минут присоединился к ним с пятью стограммовыми шкаликами водки и пятью стаканчиками. Не взяв на себя заботы купить закуску, то есть, чебуреки, чем сразу вызвал подозрение уборщицы.
     Рыбакам, напротив, до уборщицы не было никакого дела. Они молча отвинтили крышки у маленьких бутылочек, разлили содержимое по своим стаканчикам, все так же молча чокнулись и выпили.
     – А теперь попрошу приготовиться, – сказал Сфагнум и подошел к занятой обслуживанием очередного клиента кассирше. О чем-то с ней пошушукался, после чего, набрав в грудь побольше воздуха, громогласно обратился к залу:
     – Уважаемые господа! Товарищи! Прошу минутку вашего драгоценного внимания! Не сочтите меня и моих друзей за полных придурков, или каких-нибудь отморозков. Просто у нас рыбацкий праздник – открытие зимнего сезона, и мы хотим немного повеселиться…
     – Короче! – перебил кто-то из студентов. – А то «Склифосовского» здесь в ста метрах через дорогу.
     – Вот эти деньги, – Сфагнум вскинул над головой руку десятком тысячных купюр, – я передаю нашей уважаемой хозяюшке, работающей за кассой. С одной единственной целью! Отпустить на эти деньги по требованию любого здесь присутствующего – по шесть чебуреков, по бутылочке пива и по двести граммов водки.
     – Ого! – подал голос алкаш.
     – Нехило! – откликнулись от студенческого столика.
     – А с чего вдруг такая щедрость? – поинтересовался прервавший чтение «Камергерского переулка» интеллигент.
     – Объясняю, – расплылся в улыбке Сфагнум. – Дело в том, что у нас возник некий спор, который может разрешиться только здесь и сейчас. Но это будет сопряжено для присутствующих, так сказать с некоторым э-э-э… дискомфортом что ли. Нет-нет, господа, мы вас всех глубоко уважаем и просим не обижаться, а расценить все, что произойдет в течение следующих трех-четырех минут просто, как невинную шалость.
     – Чего-то я не понимаю… – пробасил толстый работяга.
     – Сейчас вы все поймете, – не стал затягивать действо Сфагнум и подмигнул Шубе.
     – Внимание! – провозгласил тот, взмахнув подсачеком. – Первый этап кубка «Открытие зимнего сезона» считаю открытым. Старт!
     В следующее мгновение Сфагнум, Юрьич, Стасег и Двойник выхватили из подставленного Шубой пакета удильники с привязанными к леске балансирами и бросились к раскрывшим рты посетителям. Нет, посетители их не интересовали абсолютно. Все внимание соревнующейся четверки было обращено на лежащие на тарелках чебуреки. Рыбаки не хватали их руками, но с размаху вонзали в чебуреки балансиры, подцепляли их на впаянные крючки или подвесной тройник и бежали к Шубе, чтобы сбросить добычу в подсачек.
     Возникшая было после крика «Старт!» тишина, нарушилась взвизгами женщин, отборной матерщиной, гоготом студентов и такими выкриками, как:
     – Есть! Убери руки! Мой! Как я играю! Противный! Идиоты! Отдай, гад! На-на! У меня уже третий…
     И лишь один человек, тот самый неопрятного вида алкаш, не проявляя суеты в образовавшейся суматохе, подошел к вытаращившей глаза кассирше и, кивнув на зажатые в ее руке деньги, переданные Сфагнумом, вежливо попросил:
     – Подготовьте мне, пожалуйста, шесть чебуреков, пиво и двести водочки….
     Очнувшаяся хозяюшка продублировала через плечо заказ своей помощнице. А тем временем шум в зале все нарастал. И этот шум неожиданно перекрыл неописуемо радостный вопль: «Сошел!» – исторгнутый Двойником, когда у Сфагнума, уже подбежавшего к подставленному Шубой подсачеку, соскочил с крючка и шлепнулся на пол чебурек, брызнувший своим непревзойденным по вкусу соком.
     – Не-е-ет! – еще громче заорал Сфагнум и отчаянно попытался поддеть крючком чебурек, повергнутый на не очень чистый пыл.
     – С пола – не считается! – твердо объявил обладателю смокинга не очень твердо держащийся на ногах судья. – Еще одно такое нарушение и – дисква, то есть, дисквалификация.
     – Эх! – Сфагнум в сердцах наподдал несчастный чебурек ботинком, и тот отлетел прямехонько под ноги Стасега, торопящегося к подсачеку со своим очередным трофеем.
     Это надо было видеть! Наступив на чебурек, седобородый питерец поскользнулся, падая, выронил удильник, но ухватился за полу куртки оказавшегося рядом чернобородого Юрьича и увлек его за собой. При этом чебурек, болтавшийся на балансире нижегородца, оторвался и взлетел под потолок. Оказаться на полу ему было не суждено, – Двойник, который как раз подбежал к Шубе с только что добытым чебуреком, мгновенно отреагировал и, словно собака, хватающая на лету резиновый мяч, подпрыгнул и впился в падающее фирменное блюдо зубами. Чебуречный сок залил очки представителя славного города Ярославля, но, не обращая на это внимания, Двойник поднес к чебуреку балансир и проткнул его свободным крючком. После чего сбросил оба трофея в подставленный подсачек.
     – Зачет, однако! – давясь от смеха, выдал Сфагнум.
     – Финиш! – тут же заорал, абсолютно протрезвевший Шуба. – Уходим!
     Подхватив под руку поднимающегося с пола Юрьича, он бросился вместе с ним на выход. Сфагнум вместе с Двойником повторили маневр в отношении Стасега, и вся пятерка благополучно покинула чебуречную на Сухаревой башне, оставив свидетелей трехминутного безумства – кого-то смеяться, кого-то материться, а кого-то наслаждаться халявными чебуреками, пивом и водкой, которые по первому требованию выдавала гостеприимная хозяюшка.
     А рыбаки, возглавляемые Шубой, в подсачеке у которого слиплись десятка полтора чебуреков, бежали по Сретенке, хохоча, держась за животы и утирая слезы. И только перед подъездом дома Сфагнума весельчаки остановились, чтобы перевести дух и подставить разгоряченные лица под крупные снежинки медленно опускающиеся на вечернюю Москву.
     Завтра на Учинском водохранилище рыбаков ожидала другая потеха…
    

    Те, кто не сдаются - бегут в степь. Из других - крутят вкусную колбасу. Грустная полу-сказка, полу-притча под Оруэллла, которого я не читал.

     Солнышко осветило закопченую трубу, протянуло золотую полосу по крыше, подбираясь к утоптанной земле подворья. Луч щекотнул дремлющего петуха. Тот поднял недовольную голову из-под крыла. Потянулся. Вспорхнул на опорный столб забора. Выдал несколько протяжных рулад. Утро вступило в свои права.
     Но не крик петуха, не стук в рельс, и даже не визг дерущихся за чан с ботвиньей поросят заставил всех обитателей подворья окончательно продрать глаза. Ворота - огромные, покосившиеся - пожалуй, впервые за всю историю жизни старого Выстрела, раскрылись, вспахивая жирную землю. Во двор, кряхтя и тужась клубами сизого дыма, въехал древний, как сама жизнь, грузовик. Из огромной лужи ринулись с отчаянным гоготом гуси и утки. Нововведения в виде незваного странного гостя им явно пришлись не по душе. А грузовичок, крытый брезентом, качнулся на проржавевших рессорах, выпустил еще одно зловонное, на сей раз черное облачко, да и застыл посреди двора. Дверца кабины распахнулась, оттуда пьяным дембелем ринулся вниз водила - помятый забулдыга с сапогами-гармошками. Впрочем, лужу в центре двора доблестный трудяга баранки брезгливо обошел. Так же брезгливо, и даже аккуратно-грациозно, пнул сапогом разлегшуюся поперек его дороги свинью. Достал из-за пазухи помятые бумаги, протянул их вышедшему на шум Кузьме Кузьмичу.
     - Накладные почти в норме, Кузьма. Принимай товар.
     - Какой такой товар? Почему накладные почти в норме? Ничего не знаю, у нас через неделю ревизия, дебеты с кредитами не сведем.
     - Глянь на бумажку, человече, кто подписал-то.
     Кузьма Кузьмич глянул. И проникся.
     - Петрович, ты в своем уме, ну нафига мне это... - тоскливый взгляд переместился на брезентовый кузов.
     - Мое дело- погрузка и разгрузка. А дальше не канает. Кузьма, не отмазывайся, Сама велела... - тут Петрович закатил глазки вверх, показывая, что уж если Сама велела, то лучше согласиться. И даже поблагодарить за оказанную честь и доверие. И вообще. Ибо чревато.
     - Сама велела? Ладно, распаковывай товар, - вздохнул Кузьма.
     - Хозяйка, - тихо, с придыханием подтвердил Петрович, простирая обкусанный желтоватый перст к небу.
     Шнуровка была ловко выдернута, брезентовый полог откинут. На Кузьмича грустным взглядом философа смотрел конь.
     - Ёлкин дрын! Что за чудо?
     - Это будь здоров лошадка. Королевских кровей. На ипподромах бегать изволил. Чемпионом был где-то в области, и все такое,- важно изрек Петрович. Кузьмич молча, на автомате, взял охапку бумажек- родословных, накладных, и самое важное, - грозную отписку со штампом - в утиль, и вздохнул. Петрович откинул борт.
     - Прыгай, зараза,- конь задумался на миг, но мощный рывок за ремень и перегар окрика оказали волшебное действо - конь таки спрыгнул вниз без особых проблем.
     - А что у него с ногой, с задней? - резонно поинтересовался Кузьма.
     - Так на скачках вроде ЧП какое-то стряслось. Хозяйка много на него поставила, а он подвел, на втором кругу забега ногу сломать умудрился... Как скакун - цену потерял, а для тяжелого сельского труда не годен сызмальства. Да и главная бушевала... Без особого лечения его помыкали по базам, а потом, к тебе...
     - Все ко мне, да ко мне... - недовольно поморщился Кузьма.
     - Слушай, Кузьма, давно спросить хотел... - тут Петрович ехидно подмигнул красноватым глазом в сторону мирно пасущейся в углу подворья козы.
     - Ну, чего тебе?
     - Нафига у нее...это,- желтый от никотина палец ткнул на предмет висящий на шее бело-бородатой скотины.
     - А, это? - Кузьма лениво зевнул, отмахиваясь, мол, как вы все надоели с глупыми вопросами, - это баян. Понимаешь, не может она без него.
     - Баян?
     - Да орет она, а за ней все козы в хозяйстве мекают, потом весь двор начинает гвалт. И это если у одной единственной скотины игрушку отобрать. Оно мне надо? Баян старый, с порванным мехами, пусть носит, животная.
     - А, ну если так, то конечно, - задумчиво почесал затылок Петрович.
     - Может она вообще, в прошлой жизни Моцартом была, или Модильяни,- так же задумчиво ответствовал Кузьмич. Водила на всякий случай перекрестился, еще раз опасливо глянул на козу, потом на Кузьмича, и сел в кабину. "Мистика какая-то. Ножом по горлу, и все дела, а они со скотиной возются. Эспериментаторы. Тьфу!"- пробурчал про себя Петрович, поворачивая ключ зажигания.
     Машина чихнула, и недовольно бурча и кашляя, уехала. Ворота натужно закрылись. Жизнь на дворе стала возвращаться на круги своя. К взбудораженной колесами луже засеменили взъерошенные гуси, важно, словно председатель по пашне - проковылял индюк, забегали куры, бочком-бочком протиснулась к корыту свинья...
     А Кузьма посмотрел в карие очи коня и многозначительно изрек, - Знал бы, куда ты только что влип... враз вспомнил все свои скаковые навыки.
     После добавил - Идем, холодец...
     Определив место в одном из загонов, хозяин отправился к себе наверх: оформлять бумаги, составлять планы, и готовиться к ревизии. В общем и целом - радеть на благо вверенного ему хозяйства. Конь остался в загоне. Постепенно к нему принялись подходить местные жители. Осторожно, не торопясь, нарезая все сужающиеся круги, словно ничего особенного и не произошло. Пыхтя, подкатилась розовощекая свинья, подсеменила поближе коза с баяном, опасливо косясь на копыта скакуна, приковылял петух.
     "Аборигены, чтоб их, и здесь та же песня. Кто такой, чего надо, место, и.т.д." - подумал конь. Предчувствия его не обманули.
     - Ах ты волчья сыть, да травяной мешок,- загнусавил осел, но его грубо прервал Выстрел - матерый волкодав.
     - Слышь, эй ты, звать то тебя как?
     - Герой!- гордо ответствовал конь.
     - Ты, Герой, себя со стороны видел? Поди вон, в лужу глянь, какой ты Герой. Инвалид, одно слово, мешок костей.
     Герой (а с этого момента он будет зваться именно так) вздохнул. Крыть было нечем. После несчастного случая, на карьере скакуна был поставлен крест. На жизни, пожалуй, тоже. К иному труду кроме скачек не был он приучен. Попал сюда, к Кузьме на подворье, помыкавшись по угодьям и хозяйствам. Где ему четко разъяснили, кто он такой, и где теперь его место. Теперь вот здесь - та же старая песня. Жаль только, что о хозяйстве Кузьмы шла дурная слава...
     - В общем так, новичок. Если будешь жить по понятиям - будет хорошо. Тебе и нам. Рыкнув на прощание, Выстрел удалился. Отошли и другие обитатели. Впрочем - оно и понятно- утро, надо о кормежке думать, а не знакомиться с кем попало. Возле загона остался один лишь осел.
     - Кстати, сам-то часом не из буйных? - неожиданно спросил он.
     Конь помотал головой. Осел продолжил: - Сам я местный, от рождения тут. Моя особенность - умные мысли на свет вытаскивать, да новичков в курс дела вводить. Ну, еще сено возить напрягают изредка.
     Герой недоверчиво покосился на осла, продолжавшего с важной миной разглагольствовать на вечные темы. Впрочем, из заунывного бормотания философа местного разлива Герой постепенно выцеживал крупинки нужной информации. Кто на дворе держит масть, кого обходить стороной, а с кем можно и из одних яслей сено жевать.
     Наконец, ослу надоело изливать душу перед вновь пришедшим.
     - А что ты вообще в жизни делал? - жадно спросил он.
     - Бегал я,- и завидя недоумение в глазах дворового философа, добавил,- Быстро бегал.
     - Как?
     - Да просто все. Я скаковой конь. Галоп - моя стихия. Эх... - тут Герой тяжко вздохнул. А потом продолжил, с надрывом, болью и звенящей прошлым гордостью, - Знаешь, я ведь первые призы брал. Как дам бывало с места в карьер, вырвусь корпуса на три, а то и на четыре, так дистанцию и держу. А потом - слава, цветы, поклонницы...
     - Поклонницы?
     - Ну, вообще-то поклонницы больше у хозяина моего были. Но и мне кобылок периодически водили. Не знаю даже, кому из нас было лучше. Он ведь брал то, что видел. А я - племенных, породистых!- гордо тряхнул гривой Герой.
     - Во жисть у тебя была...а теперь к нам, на базу - подытожил осел.
     - Да уж.
     Так прошел день. Затем другой. Кормили его всегда вовремя. Сено и вода, чистые ясли, огромный загон, похоже, видавший лучшие времена, в котором теперь обитал один лишь Герой. Новичка на дворе уже никто не задирал. Но и сближаться пока не хотели. Присматривались. Жизнь, похоже, постепенно входила в привычную колею.
    
     Однажды утром, размяв легкой трусцой покалеченную конечность, Герой вышел из загона во двор. Его внимание привлек вдруг утихший гвалт вечно ссорящихся гусей. Притихшие птицы прислушивались к свежим вестям: возле лужи - на чурбане для рубки дров голосил петух.
     - Директива! Великая директива грядёт! - витийствовал он. Несушки, разинув клювы, внимали своему духовному лидеру. - И был я на заборе, и открылось мне,- продолжал горланить гордый птиц, распустив огромный разноцветный хвост и потрясая красными соплями.
     - И услышал я глас хозяина, и поведал он...
     - Чего ему там открылось, ну-ка, ну-ка... - подошел поближе индюк.
     - Директива на покрытие плана. А после - великий праздник, веселье и радость! - выпалил наконец петух и горделиво умолк. Вокруг уже собралось множество обитателей подворья.
     - Праздник, интересно, а какой? - радостно взвизгнула модница-хаврошка.
     - Понятно, какой. А еще, они будут ставить праздничные столы,- усмехнулся многозначительно Выстрел.
     Коза попятилась назад. Меха баяна тревожно зашипели.
     - Но ведь это... - проблеяла она...
     - Ага, именно это. Самое оно! - влюбленным волчьим взглядом провожая ляжку хавроньи, мечтательно пробормотал волкодав, не обращая внимания на тощую козу.
     - Праздник жатвы, слыхали о таком? - устало выдохнул Герой, - Праздник это всегда хорошо. Для них. И всегда плохо - для нас. А ведь гостей будет много. А единственное ближайшее хозяйство, способное обеспечить гостей необходимым количеством продовольствия, покрыть план - это подворье Кузьмича. То есть - мы!
     - Ишь, как по ученому заговорил. Ничего не разобрать,- взвизгнула свинья.
     - Это он к тому, что мы сельские, неграмотные,- прогудел бык. Глаза рогатого великана принялись наливаться кровью. Дело запахло большой дракой, но...
     Тихо подошедший поближе Выстрел усмехнулся, блеснув страшной зубастой пастью. Потасовка умерла, так и не начавшись.
     - А ты, Герой, воду здесь не мути. Я за тобой прослежу. Так - а вы чё столпились! Разойтись!
     Обитатели, не смея перечить власти в лице волкодава, стали расходиться по своим делам.
     - Но ведь... прошептал Герой.
     - Иди, иди, - буркнула коза.
     Герой опустив голову направился к себе в стойло. Следом семенил осел.
     - Неужели и ты не понимаешь? Ты же умный?! - добравшись до стойла и прервав долгую паузу, с надеждой обратился он к ослу.
     - Да все я понимаю. Но, видишь какая штука. Великие праздники у нас уже бывали. И что? Кому нужен осел? Иногда хозяева забирали на праздник свиней, иногда - быков. Но никогда, понимаешь - НИКОГДА, они не трогали ослов.
     - Сейчас иной случай. Насколько я понял - хозяева должны покрыть какой-то план. А для этого хороши любые средства.
     - Веет ветер, веет, и все на круги своя,- изрек осел понятную ему одному великую истину, упрямо тряхнул жидкой гривой и ушел.
     Герой одиноко стоял в загоне. Пряный ветер пропитанный дурманом ковыля и клевера пьянил, ударяя в голову. Наступал вечер. Скакуну вдруг на миг вспомнилось далекое ночное, в которое ходил еще жеребенком. Треск кузнечиков и ароматы полевых трав. Жаль только, побаливала покалеченная и плохо сросшаяся нога. Бежать. Но куда?
     Но, что это? Одна из верхних жердин загона сгнила и, похоже, держалась на честном слове. Слава Кузьмичу, давным-давно пустившему хозяйство на самотек. В раздумьях Герой и не заметил, как на подворье, словно тать, опустилась мягкая теплая ночь. Звезды манили его туда, где нет кузьмичей и выстрелов. Туда, где небесный конь протаптывает туманную тропу для своих прекрасных кобылиц.
     "Была не была, что я теряю" - полусгнившая жердина хрустнула под напором мощной конской груди. Герой опасливо огляделся. Выстрела не было видно. А Кузьмич давно спал, упившись ядреного первача. Никто ничего вроде не заметил. Двор уже спал. "Теперь на четыре корпуса назад, приготовились..."
     - Эй, ты, что задумал? Я же говорил, за тобой - пригляжу,- рыкнул появившийся в тени жердей загона Выстрел. Герой загадочно улыбнулся. Гордо вскинул голову, подставляя набежавшему теплому ветру роскошную гриву.
     - Знаешь, в чем твоя проблема, волкодав? И не дождавшись ответа, добавил,- Ты слишком много на себя берешь.
     Ветер ударил в лицо, звезды прыгнули навстречу. Забыв о покалеченной ноге, рассекая грудью теплый пряный воздух, скакун разогнался. Преодолел вмиг ограду загона. Скорость росла. Одним прыжком перемахнув большую лужу, Герой приближался к забору.
     Рядом клацнули зубы. Выстрел нес службу. Наконец, мощные челюсти ухватили скакуна прямо за искалеченную ногу. Герой, взвигнув жеребенком, сбавил темп. Боль пронзила тело нервной дрожью. Выстрел рычал, вцепившись в ляжку коня. Но челюсть старого волкодава, с годами потеряв прежнюю мощь, не выдержала бешеных движений. Клацнули страшные зубы, потеряв цель. Роняя черные в сумерках подворья капельки крови, Герой, вновь набирая темп, несся к забору. И кто теперь удержит чемпиона, взявшего с места в карьер? Разочарованный лай разорвал механическим отчаянием тишину спящего подворья, и сменился тоскливым протяжным воем. Воем по долгу, которого старый верный пес не смог выполнить. Воем по свободе, которой у него никогда не было.
     Ветер в лицо, полный месяц в глаза. Пряное дыхание степи и великий звездный конь, приглашающий на новую тропку. Прыжок. Забор - последняя преграда- осталась позади. И лишь затихающий топот копыт долго еще ударял по ушам старого плачущего волкодава.
    
     Утро на дворе началось как обычно. Важно вышел петух с вереницей своих жен. Похрюкивая, уткнулась в корыто свинья. Потрясая баяном на шее, щипала редкую травку коза. На крыльцо, позевывая, вышел Кузьма, с портфелем в руках. А потом...
     Расхлябанные деревянные ворота приоткрылись. В щель протиснулись двое. Переглянулись, повздыхали, и с трудом раздвинули ворота настежь.
     А во двор принялись въезжать грузовики. Крытые черным брезентом, рычащие и испускающие зловонный черный дым. Из них вылезали рабочие комбината в перепачканных спецовках, и шли, шли прямо в загоны, стойла, клетки. Шли за мясом.
     Из подъехавшей следом Волги вылез человек в дорогом костюме, с роскошной кожаной папкой в руках.
     - Молодец, Кузьма. Похоже, норму выполнили. Тебя теперь на другое, более крупное хозяйство переводят,- сказал человек в костюме.
     - Ну, наконец-то. Что-то зачах я здесь, совсем.
     Кряхтя, бывший хозяин подворья - а теперь уже председатель новой скотобазы, уселся на заднее сидение Волги и по-хозяйски захлопнул дверцу.
     Грузовики, полные мекающего и горланящего скота, выплевывая из-под брезентовых пологов перья птиц, вереницей двинулись за ворота.
     На пустом подворье остались двое.
     Молодой и пожилой - в спецовках Мамочкиного мясокомбината.
     Окинули взглядами в миг вымерший двор.
     - Вроде никого, - почесал лысеющую репу пожилой.
     - Точно, никого,- поддакнул молодой. Поддел и отшвырнул ногой растянутый, порванный баян. Инструмент булькнул в лужу и скукожился, на прощание что-то прошипев-пропузырив мехами.
     - Слышь, Петрович
     - Ну, чё тебе?
     - Я все никак понять не могу... - задумчиво высморкался в огромную лужу молодой.
     - Чё?
     - А нафига козе баян?

    
     1. Ночь
     Ночь была тихая и спокойная. Луна висела так низко, что в ее лучах все покрывалось серебристым сиянием. И только ветер тихо шуршал, боясь кого-то разбудить. Ночная жизнь города размеренно и спокойно текла своим чередом, и казалось, всему миру нет никакого дела до человека, который в тот момент пересекал пл. Ленина. Его длинные волосы, собранные в хвост, подпрыгивали при ходьбе. А черты лица, освещенные серебром луны, были размыты, и единственное, что выделялось из общей массы, так это большие черные глаза. Кто бы ни встречал на своем пути этого юношу, все они останавливались как завороженные, а когда он исчезал из виду, они даже не помнили ни о нем, и о его странном наряде. Белая рубашка с длинными кружевными рукавами, штаны непонятного покроя, заправленные в сапоги, но больше всего привлекала внимание шпага, болтающаяся на бедре. Он выходил на прогулку каждую ночь, и если бы не одна история, которая будет описываться ниже, то его и сейчас можно было бы встретить в полночь прогуливающимся по площади. Не многие, кто его встречал, задавались вопросом, куда он направляется? Но, исчезая в темноте, эта странная личность уносила в неизвестность и эти незаметные рассуждения, оставляя за собой стертые страницы памяти.
     Прошло уже полчаса, как он ушел от площади влево, прошел пару улиц, завернул направо, еще пару кварталов прямо. И только в предсветных лучах солнца он остановился у неприметного пятиэтажного дома. Обойдя вокруг него, как будто что-то ища, он остановился около открытого окна. Вытянув перед собой руку, в которой появилась красная роза, юноша положил ее в открытое окно. Когда лучи солнца коснулись верхушки дома, он оглянулся по сторонам, его сердце бешено забилось и, закрыв глаза, парень растворился в ранних лучах солнца.
     ***
     2. День
     Проснувшись на рассвете от странного ощущения, что на нее кто – то смотрит, она взглянула в открытое окно, приветствуя сонной улыбкой восходящее солнце, которое отражаясь в речных водах, шагало солнечными зайчиками к ней на встречу. Неожиданно её взгляд упал на подоконник, где плакала красная роза. Чуть раскрывшийся бутон на длинной ножке с еще не высохшей росой приятно источал аромат.
     Потянувшись, она встала с кровати, подошла к окну, взяла розу и, втянув носом свежий воздух, окунулась в бутон, вдохнув поглубже. Голова закружилась, вокруг все поплыло, девушка чудом удержалась на ногах. А в голове заиграла причудливая мелодия. Успокаивающая и такая… такая родная, она была по всюду, в прохожих, деревьях, в утреннем небе и мерцающих водах, в ней самой она, разливаясь по всему телу теплом и легким покалыванием. От чего хотелось мурлыкать сидя на окошке и греться на солнышке. Это была музыка сердца.
     Странное происшествие что-то пробудило в ней, что-то новое, а точнее хорошо забытое старое. Но что? Воспоминания вертелись в голове, то приближаясь, то, наоборот, отдаляясь, как будто играя в салки. Она закрыла глаза, прислушиваясь к себе, к своим ощущениям: картины, как вспышки, мелькали у нее в голове... Лицо, из которого отчетливо видны только бездонные глаза и чуть алеющие губы. Бальная музыка, красивые платья, и снова головокружение в вихре танца… Запах знакомых роз… Прикосновение любимых рук… Осенний лес… Звуки дуэли на шпагах. Белая рубашка со следами крови… Слезы по ее лицу и взгляд, пронизывающий душу… взгляд, который она никогда не забудет…
     Но что это? Утренний сон или отрывки из прошлой жизни?
     Она посмотрела на улицу, ее взор, затуманенный наваждением, рассеял город, который беспристрастным участником вел свою незатейливую игру, развлекая себя и не давая соскучиться окружающим: пускание солнечных зайчиков, фонтаны воды, брызгами летящие на прохожих, он не мог даже скрыть улыбки в каждой витрине магазинов…
     ***
     3. Ночь
     Запах осеннего леса заставил ее проснуться, присев на кровати, она прислушалась: снова та мелодия, завораживающая и манящая, доносилась с улицы, откуда веяло прохладной свежестью. Золотой клен, влетев в комнату, закружился в паре с ветром, плавно опускаясь к ее ногам. Вокруг все мерцало, и, встав с кровати, пройдя чуть вперед, она неожиданно увидела силуэт человека. Попыталась его окликнуть, но он не обернулся. Свесив ноги с подоконника и спрыгнув во влажную траву, пошла за ним. Оглядываясь по сторонам, она не могла поверить в багряно-золотистые деревья и мотив души, которую пели ночные птицы. Что-то похожее уже было, но когда? Дежавю заменило страх, что-то необъяснимое влекло ее вперед туда, где, был виден силуэт, и она шла, шла несмотря на неизвестность, на непонятность и волшебство ночи… Может это сон, а может сказка, та, в которую мечтают попасть многие. И порой, гоняясь за ней, они навсегда исчезают…
     Музыка играла все громче, и, когда девушка вышла на небольшую площадку рядом с фонтаном, неожиданно перед ней возникли глаза, те самые, которые она вспоминала днем. Они пристально рассматривали ее, как бы вспоминая…. И находя много общего, и что-то новое жадно впитывали все как губка, легкие движения плеч, ее взгляд, ее губы и ее улыбку, от которой появлялась такая знакомая слабость в коленях…. Он, наконец, нашел ее.
     Мгновение, и вихрь листьев, кружившийся около ее ног, скрыл девушку полностью и, превратившись в серебристое сияние, растворился в ночи. Белоснежное платье с легкой шалью, скользнувшей с ее плеч, светилось в лунном свете. С удивлением рассматривая себя в отражении черной глади, она окончательно поверила, что это сон, пристально посмотрела на молодого человека. Юноша отрицательно покачал головой в ответ на ее мысли, в знак подтверждения, прикоснулся губами к ее руке и пригласил девушку на танец. Они смотрели друг другу в глаза, и казалось, весь мир им более не нужен. Ночь, луна, они и тишина, и только осенний ветер нежно перебирает ее волосы...
     ***
     4. День
     Открыв глаза, она услышала тихую мелодию, все еще не проснувшись, девушка пошла на звук и снова, подойдя к окну, увидела раскрытую шкатулку, в которой танцевала маленькая балерина, изредка она вытягивала носок своей маленькой ножки и наклонялась. Потом приседала и кружилась. Завороженная таким зрелищем, девушка долго смотрела на причудливые па, которые рисовала прелестная танцовщица в балетной пачке. После того, как балерина закончила кружиться и присела, небольшая танцевальная сцена щелкнула и приподнялась вверх, открывая взгляду бархатный сверток. Развернув его, девушка увидела золотое сердце с красным камнем в центре. Дотронувшись кончиками пальцев до медальона, она почувствовала, как, металл, холодил и пульсировал. Она взяла его в руку.
     Внезапно яркая вспышка света ослепила ее. Испугавшись, она закрыла лицо руками. Когда глаза привыкли к свету, она осмотрелась. Создавалось впечатление, что девушка попала в черно-белый фильм. Набережная была покрыта серой травой, серебристый свет луны мерцал оттенками ночи. Пройдя чуть вперед, она увидела барышню в пышном платье, сидящюю на асфальте. Очень удивившись этому, путешественница решила приблизиться. Обойдя загадочную особу, она увидела, что у нее на коленях лежал, истекая кровью, юноша. Она внимательно посмотрела ему в лицо. В какой-то момент ей показалось, что его затуманенный взгляд устремлен в ее сторону, но это было всего лишь мгновение. Сценарий фильма шел независимо от нее. Сердце выпрыгивало из груди, а медальон обжигающе пульсировал. В голове вертелись, воспоминания…
     Тогда она, резко падая на колени около умирающего, прокричала в пустоту:
     -Господи, забери меня вместо него!!!
     Девичий голосок дрожащий на ветру с такой болью, что хотелось выть громко и протяжно, волнами пронесся по окрестностям. Барышня, сидящая напротив, вторя ее словам, подняла голову и, пристально посмотрев на нее, растаяла. Её заплаканное лицо не смогло скрыть схожести с девушкой. Не было и тени сомнения - это была она.
     Слезы медленно большими каплями падали на колени…
     -Я могу помочь, тебе, дева, ты спасешь его, но потеряешь….Он будет жить, но ты его не вспомнишь… Ты готова пожертвовать этим ради его спасения?..
     На дороге стояла женщина с посохом из корений в черном болохоне, капюшон которого отбрасывал тень на ее лицо, так что его было трудно рассмотреть, она пристально и оценивающе взирала на нее.
     -Ты готова?
     -Да, я готова на все!.. Только, чтобы он был жив…
     Три раза стукнув посохом, женщина что-то забормотала.
     -Отойди от него…. Отойди!..
     Подойдя к лежавшему парню, она наклонилась и коснулась рукой его лица. Веки вздрогнули, его грудь медленно вздымалась…
     -У вас три часа до восхода солнца…. И я вернусь!..
     Ровным светом сияла луна, вокруг все стихло, только изредка шуршала трава под ногами. Ночь подходила к концу, и медленно убывало отведенное время.
     Вдруг в полумраке медальон в ее руке замерцал, переливаясь разными оттенками: от блестящего к красному оттенку…. Ослепляющая вспышка…. И слова, пронесшиеся сквозь время, утонувшие в шелесте деревьев и шуме кораблей, проплывавших по реке:
     -Я найду тебя…
     ***
     Очнувшись, она посмотрела на небо, солнце медленно катилось отдыхать. В ее голове лихорадочно бегали мысли. Только бы не опоздать…. Только бы не опоздать…. Вылетев на улицу, она побежала по тротуару к остановке. Запыхавшись, залезла в автобус и, барабаня пальцами по стеклу, с выскакивающим из груди сердцем стала ждать. Затхлый воздух, толкотня в транспорте и, несмотря на ранний вечер, жара. Жара, которая невыносимо терзала душу.
     Смотришь по сторонам и видишь людей, которые перестали верить, верить в прекрасное и светлое будущее. Верить в счастье и, конечно же, чистую и прекрасную любовь, не запятнанную грязью. Любовь, которую так редко встречаешь сегодня. Остается лишь холодный расчет: только так, считают многие, можно выжить в этом мире. Но без пылающих сердец не прожить, которые, как сердце Данко, пылают ярко, словно факел, словно маяк, направляя нас в жизни.
     Разжав ладонь, в которой до сих пор находился медальон, она поняла, что у нее в руке его сердце, которое, по мере приближения к Набережной, пылало все ярче и ярче, и, пульсируя, билось «тук-тук, тук-тук».
     ***
     5. Ночь
     От реки веяло прохладой, легкий ветерок взъерошил ее волосы, чуть поежившись от наступающей летней ночи, она смотрела, как последние лучи солнца, ласково коснувшись ее плеч, сгинули за горизонтом.
     Осенние листья вновь закружились в вихре вальса. Неизвестно, сколько прошло времени до того, как она почувствовала еле слышные шаги, затем легкое прикосновение его рук, по телу побежали мурашки. Застыв на одном месте, она не решалась обернуться, но, набравшись храбрости, девушка, чувствуя на себе его выжидающий взгляд, сделала первый шаг навстречу. Его глаза оказались так близко, что в них она могла разглядеть собственное отражение. Дыхание перехватило, она отступила назад и, наткнувшись спиной на каменные перила, вновь взглянула на него.
     Медленно приближаясь, он взял ее руку и, поцеловав, легонько потянул на себя, посмотрев на нее большими черными глазами. Она не стала сопротивляться. Неожиданно заиграла бальная музыка, и вновь то странное серебристое сияние, окружило их обоих.
     Они стояли, молча как в те последние минуты вместе. Он, обнимая ее за плечи и прижимая к себе, и она, уткнувшись лицом в его грудь. Слезы катились по ее лицу и, рождаясь на миг, падали в пропасть, разбиваясь о прохладный асфальт. Посмотрев на руку, в которой до сих пор был зажат медальон, она сильно-сильно сжала его в ладони, и когда ее рука засветилась, чуть опустив голову, она увидела, как маленький голубовато-светящийся вихрь, проносясь стремительно, словно пчелиный рой, растворился в ночном небе. Она подняла голову и, столкнувшись с его глазами, произнесла только одну фразу.
     - Я вспомнила…
     Звездное небо разрезала молния, сверкнувшая у них над головами, и пошел дождь. Запахло мокрой травой и осенними листьями. Она вспомнила все: теплоту его губ, свой ненавязчивый смех и свое отражение в бездонных глазах. Посмотрев на него с легкой смешинкой в уголках глаз и убрав мокрую челку, поднявшись на цыпочки, она заглянула в его глаза и...
     ***
     Маленькая такса, виляя хвостиком и смешно перебирая задними лапками, обнюхивала кустики, которые, прогибаясь от тяжести воды и часто не выдерживая, опрокидывали скопившуюся жидкость на и без того влажную почву, при этом легонько щелкая ее поносу. Тогда собачка морщила носик и, обижаясь на тот или иной куст, отходила к его соседу.
     Неожиданно, таксу что – то привлекло и, задрав свои висячие ушки, она вприпрыжку, насколько это было возможно, понеслась в сторону тротуара и свернула за поворот.
     Маленький старичок, пряча голову в высокий воротник своего плаща, чем-то похожий на взъерошенного воробья, потеряв свою собачонку, отправился на ее поиски и, выйдя на Набережную, в мокрых кустах заметил спинку своей любимицы. Пожурив про себя непослушного зверька, полез за ним. Кряхтя, кое-как добравшись до своего питомца, который застыл в сидячем положении, смотря куда – то перед собой. Просунув голову через листву прилипшую к его лицу и сняв с себя лист зеленого клена, увидел в нескольких метрах пару.
     Молодой человек, стоя к нему спиной обнимал девушку за плечи и гладил по мокрой голове. Потом, легонько приподняв, он поставил ее перед собой и поцеловал. Старичок уже хотел вылезть из своего случайного укрытия, но неожиданно дождь прекратился, и вышла полная луна. Еще мгновение, и легкие лунные ступени, ведущие к звездному небу, показались в воздухе. И тогда парень, преклонив перед своей дамой колено и прикоснувшись губами к ее руке, резко подхватил ее на руки и стал медленно подниматься по лестнице…
     Такса, бесшумно подойдя к своему хозяину и схватив его за низ плаща, дернула на себя. Хозяин повернул голову и погладил пройдоху по мокрой голове, и когда вновь обернулся, ни таинственной пары, ни лестницы - никого не было. Он еще раз протер глаза и огляделся, вокруг тишина, и только полная луна подмигивая, смотрит. Она - то все видела, но она никому не скажет…
     ***
     6. Эпилог
     С тех самых пор, когда старичок видел загадочную пару, прошло немало лет, но и сейчас поздние прохожие, гуляя по набережной или провожая закат, видят, как в лунном свете появляется молодая пара в старинных костюмах и танцуя вальс, под неизвестно откуда появившуюся музыку, так же внезапно исчезает, как и появляется. А на том месте, где их видят, влюбленные находят красивую красную розу на длинной ножке. Чуть раскрывшийся бутон с еще не высохшей росой, источающий приятный аромат…
    

    Звякнула щеколда калитки. Василь выпрямился, вытер пот со лба и подошёл к ярко-оранжевому от ржавчины баку. Наклонился, зачерпнул нагревшуюся дождевую воду, умылся. Негоже к гостям выходить грязным.
     Отёрся краем рубахи и, обойдя гараж-мастерскую, вышел во внутренний двор. Рядом с грудой металлолома сваленной у забора стояла сухонькая старушка в белом, сливающимся с её жидкими волосёнками, платке.
     - Здорово, баб Дусь! - хриплым басом приветствовал старушку Василь.
     - И тебе того же, сынок, и тебе того же, - затрясла она сморщенным личиком. - Я туть мимо шла, гляжу, калитка не на замке, значить дома. Да-а, - пожевала она губами, собираясь с мыслями.
     - Баб Дусь, ну так чево?
     - А, это, сынок, посмотрел бы, что с моей агрегатиной, а? - старушка заискивающе посмотрела в глаза Василя.
     Парень вздохнул. Уж очень неохота отрываться от своего занятия, но что поделать - соседи, дело, конечно, наживное, но до определенной степени.
     - Пошли, баб Дусь, - подняв куртку с крыльца и стряхнув с неё снег пуха одуванчиков, сказал Василь.
    
    
     Кособокие домики, с крыши до самой земли обшитые железными листами, жались друг к другу точно цыплята к кормушке. С внутренних дворов, скрытых от глаз крышами, иногда виднелись антенны и тарелки передатчиков. Некоторые, особо предприимчивые жители деревни, умудрились отгородить часть тротуара перед домом.
     Кое-где на таких импровизированных внешних двориках стояли пузатые цистерны, приспособленные их дальновидными хозяевами под склады или мини-сараи.
     Гравий так вкусно хрустел под ногами, что Василь даже пожалел, что не позавтракал.
     - Ты, энтоть, сынок, не серчай, что отрываю. Тут, видишь какое дело, мой-то, совсем дурной стал. Чуть что не по егонному сразу в ор...
     - Да какие это дела, - ободрил Василь старушку, демонстративно махнув рукой в сторону своего дома. - Так... развлечение.
     - Эно оно как, - вновь пошамкала губами баба Дуся. - Развлечение оно всё в городе, мне тут сынки присылали гистограммы...
     - Голограммы, баб Дуся, - поправил старушку Василь.
     Та остановилась, повращала глазами, словно что-то вспоминая, затем продолжила:
     - Ну да, енти самые. Так воть, там оно - раз-вле-че-ние.
     Последнее слово она произнесла по слогам, будто пробуя его на вкус.
     - Ещё газет прислали, журналов, тоже в виде энтих... как ты сказал? Гистограмм?
     - Голограмм, баб Дусь. Изображения такие, развертывающие трехмерную структуру объекта по плоским срезам.
     - Воть-воть, сынок мой младшенький... тоже такие слова знает. Помнится...
     Василь шёл и кивал, особо не вслушиваясь в старческую болтовню. У кособокого домишки дяди Коли - насквозь проржавевшей фюзеляжной части самолета - они свернули налево и вышли на крохотную деревенскую площадь.
     Посредине площади, позвякивая листиками, стояло железное дерево. Под ним, привалившись к стволу спиной и закинув ногу на ногу, полулежал Матвейка. Завидев идущих, он сорвался с места и заскакал вокруг Василя.
     - Эгегей, эгегей, солнце встало - нет зверей.
     - Привет, Матвей, - Василь хлопнул паренька по плечу, тот остановился и внезапно серьёзно посмотрел на железное дерево.
     - Зверей нет, потому что нет деревьев, - грустно сказал он. Крупные горошины-слёзы покатились по его веснушчатым щекам.
     Матвейка встал на цыпочки и горячо зашептал куда-то в шею Василя:
     - А ведь говорят, что древние боги жили в деревьях и поэтому...
     Что "поэтому" Василь не расслышал. Матвейка резко упал на землю и стал нервно сгребать мелкий дорожный гравий в кучку.
     - Что, Матвей? - Василь присел на корточки рядом с парнем.
     - На Свалке я нашел клад, - выдохнул Матвей, пыль от камней взвилась в воздух и осела на его ещё влажных от слёз щеках.
     - Ну, ты, сынок, идёть? - подергала за рукав куртки Василя баба Дуся. - дед мой с работы вот-вот явится, а агнегатины нетуть...
     - Да, иду, - Василь поднялся. С жалостью посмотрел на Матвейку, который, казалось, уже забыл про разговор и с увлечением строил колодец из более крупных камешков.
     Баба Дуся с жалостью посмотрела на Метвейку, перевела взгляд на Василя и пожала худыми плечами:
     - Чтоть с него взять... Боги в деревьях! Это ж надоть такое выдумать. Одно верно - больной совсем на голову стал. Раньше еще ничо: менее... - она покрутила узловатым пальцем у виска, - был, а сейчас совсем видимо.
     Василь кивнул и посмотрел поверх низеньких домов, туда, где высоченными горами вздымались в небо железно-микросхемные горы Свалки.
     Клад?!
    
    
     Василь пригнулся, опасаясь удариться о низкий дверной проём, и вошел в бункер. Да-да, это был настоящий бункер - толстостенный, душный и тёмный. Именно таким Василь и представлял укрытия позапрошлого века. Именно такими их и строили, опасаясь то ли ядерного взрыва, то ли нападения агрессивных внеземных цивилизаций - кто ж сейчас вспомнит.
     - Вот, туть, - позвала баба Дуся из-за занавески.
     Василь отдернул ткань, служившую, видимо, дверью, и оказался на кухне.
     Окинул взглядом нагромождение приборов на столах и полках: микроволновка, универсальный миксер, лазерный проигрыватель, кофеварка.
     - Добрый день. Хорошая погода - не правда ли? - проскрежетало из угла. Василь от неожиданности выпрямился и больно стукнулся затылком о навесной шкафчик.
     - Ох, - засуетилась бабка. - Не покалечился, сынок? Этоть мой ПэДэ, банка консервная. Сынок прислал месяца три назад. Хорошая штука вообще-то - по дому помогаеть. Всё хорошо, толькоть вот от доильного оборудования пришлось отказаться. Да-а. - Старушка горько вздохнула. - С законом не поспоришь.
     - Так как же вы сейчас, - удивился Василь. Молоко у бабы Дуси было знатное - корма она выписывала по каталогу из Города. Видимо, сынок там подсуетился - отменные корма.
     - Да вот так, ручками, как в древности делали. И молоко у моей Муськи лучше даже стало. Никто не жалуеться, все хвалять.
     Василь приподнял брови. Это же надо - отказаться от авто-дойки! Никто не спорит - робот комплектации "Помощник по дому" - вещь полезная, а порой и необходимая, и с законом, правильно говорит баба Дуся, не поспоришь - сказано пять автоматических вещей в доме, значит - пять. Но тут столько барахла, без которого, по мнению Василя, жить стало бы ничуть не хуже. Взять хотя бы кофеварку - ну не самая необходимая вещь в хозяйстве. Да и проигрыватель тоже... Василь был так удивлен, что не сразу понял, о чём продолжает бормотать старушка.
     - ...городским, говорять, им уже разрешено по пятнадцать вещей. А как же, у них ведь кары там всякие, квартиры с видефонами...
     - Ну, что у вас стряслось. И с какой именно агрегатиной? - перебил бабдусины размышления парень. Ему совершенно не хотелось слушать о прелестях городской жизни.
     - Да воть она, - длинный палец ткнул кофеварку в блестящий бок нержавеющей стали. - Дед мой без кофе совсем дуреет. Сынок нам и прислал ентуть агрегатину. Она фурыкала, фурфкала да и сфурыкалась.
     - И долго она у вас, - Василь поднял кофеварку. В зеркальных боках которой поочередно отразились лица Василя, Баб Дуси и круглые оранжевые глаза ПэДэ.
     - Так, энтоть, месяцев пять будеть.
     - А фильтры меняли?
     - Какие фильтры?
     Василь с сомнением посмотрел на бабу Дусю.
     - Так, я понял, что с вашей агрегатиной. Сейчас схожу домой - и будет она у вас к приходу деда варить его любимый эсспрессо.
     - Он капучино любит. Ой, спасибо, сынок. А я тебе молочка вне очереди завтра принесу.
    
    
     Василь остановился перед деревом. Положил ладонь на нагретый солнцем металл. Ствол слегка вибрировал, бронзовые листики, кое-где позеленевшие от времени, колыхал ветер, и они издавали такой приятный звук: дзинь-дзинь. Словно крохотные колокольчики.
     Как, наверное, здорово бы было стоять в лесу вот так, положив ладони на шершавую кору настоящего дерева. Василь тяжело вздохнул.
     Что это? Явно не рисунок коры. Пальцы нащупали выгравированные буквы: "В честь последней Осины. 2056".
     - Привет, - раздался за спиной звонкий девичий голос.
     - Здравствуй, Хлоя, - не поворачиваясь, ответил парень.
     - Мне тоже нравится бывать у этого дерева. Стоишь так, представляешь лес. Кругом деревья, листья позвякивают...
     - Настоящие листья шелестят, Хлоя.
     - Шелестят, как это?
     Василь не ответил.
     - Я заметил тут гравировку...
     - Где? - Девушка подошла к дереву вплотную. Василь почувствовал её дыхание на своих пальцах и убрал руки со ствола.
     - "В честь последней Осины", - прочла она. - Знаешь, в Архиве, я видела документ, ещё бумажный, старый такой, почерневший, почти рассыпающийся даже в вакууме. Половину букв я не разобрала, но вроде бы раньше на месте древни был лес. Представляешь. Наши далекие предки селились прямо в лесу?! Может "Осина" это его название?
     Василь пожал плечами и вдруг спросил:
     - Ты Матвея не видела?
     Хлоя удивлённо посмотрела на парня.
     - Нет.
    
    
     И куда он подевался среди дня. Василь заглянул даже в заброшенную котельную - Матвейки нигде не было. Неужели пошёл на Свалку?
     Василь поморщился, но отправился в сторону гор железного мусора.
     Подходя к Свалке, Василь услышал рокот, скрежет и шипение собирателей. Эти механические падальщики добывали заданный программой металл из груды искореженного оборудования. Василь разглядел мятые бока каров, острые углы разбитых плазменных панелей, всё это было хорошенько обсыпано разнообразными микросхемами, транзисторами и диодами.
     Он чуть отогнул сетку панцирного забора и оказался на территории Свалки. Огляделся: хлам, никому ненужное железо, представляющее ценность только для Корпорации "Воздух", побочно промышляющей переработкой металла.
     Кремниевых пластин тут уж точно не отыскать. Даже солнечные батареи до утилизации тщательно потрошат.
     Да-а, гулять тут может взбрести в голову только сумасшедшему.
     Сквозь гул снующих роботов, Василь расслышал звук человеческого голоса. Он обошел разбитый патрульный кар и увидел Матвейку.
     Тот сидел, сгорбившись, и безостановочно бубнил:
     - Человечество безжалостно уничтожило природные запасы. Человечество безжалостно уничтожило природные запа...
     - Матвей, привет!
     Сумасшедший дернулся.
     - ...сы. Человечество безжалостно уничтожило природные запасы.
     - Матвей, что ты здесь делаешь?
     Матвейка поднял глаза:
     - Человечество безжалостно уничтожило природные запасы. Я стерегу свой клад.
     - Забудем на секунду о кладе, ладно? Скажи, что ты знаешь о надписи на железном дереве.
     - Человечество безжалостно уничтожило природные запасы, - повторил Матвейка и посмотрел на Василя удивлёнными глазами. Так смотрят на ребенка, не понимающего очевидные вещи.
     - Это памятник, - начало доходить до Василя. - Памятник. Но чему? Постой-ка! Осине! Ну, конечно же! Последней осине! И как я сразу не догадался!
     Парень так сильно хлопнул себя по лбу, что пошатнулся, и чуть было не встал на копошащегося под его ногами сборщика.
     - Человечество безжалостно уничтожило природные запасы. Я стерегу свой клад, - апатично пробормотал Матвейка. И вдруг быстро-быстро зашептал:
     - Только ты никому-никому, никому-никому не говори, - он ловко вцепился Василю в штанину, не отпуская. - Это тайна. Ты ведь знаешь, что такое тайна?
     Василь хмыкнул. Наклонился, осторожно, чтобы не причинить боли, начал разжимать Матвейкины пальцы. И вдруг среди металлолома и утиля он увидел тоненький ствол, хрупкие ветки и молочно-зелёные листочки.
     Живые.
     Настоящий клад!
    
    
     Хлоя ждала Василя, но когда тот вышел, пятясь из бункера бабы Дуси, девушка, покраснев, спряталась за деревом. Перевела дыхание, пригладила и без того гладкие тёмные волосы. Когда она вышла, Василь скрылся за поворотом.
     - Постой, - нагнала его девушка у самой площади. - Мы не договорили про дерево.
     - Разве? - удивился Василь.
     - Да, - отозвалась девушка. - Я тут подумала, может, мне стоит наведаться в Архив? У меня там тётя работает, да и я там - долгожданный гость. Не зря же пол-лета в последнем классе вкалывала. Тогда и нашла бумагу.
     - Нет.
     - Что "нет"?
     - Не стоит тебе наведываться в Архив. Извини, у меня дела.
     Василь зашёл в свой двор и скрылся за дверью из кованных железных прутьев.
    
    
     Изображение на плазменной панели дрогнуло. Василь дожевал кусок колбасы и нажал кнопку.
     - Ну? - нетерпеливо раздалось из динамика.
     - Ложки гну. Время я тут теряю, - пробормотал Василь в сторону.
     - Теряешь? - всё-таки расслышали и удивились по ту сторону закрытого канала связи. - Да ты благодарен должен быть, что сидишь в тепличных условиях, а не программируешь сборщиков Корпорации где-нибудь в заснеженной тайге. Знаешь ли, там уже при минус двадцати двери так примерзают к косякам, что кипятка не напасёшься. А в помещении, где хранятся сборщики, влажно, так что пока ты греешь воду, дверь примерзает вновь. Радуйся.
     - Угу, обязательно, - пробормотал Василь, - но как-нибудь в другой раз.
     - Вот ты мне честно скажи, ты - отличнейший инженер-программист, сам додумался изучать возможности возрождения деревьев? И не надо мне ля-ля про свободное от работы время. И не говори, что не понимаешь, что Корпорации эти слухи нужны как собаке пятая нога? Их собственный работник... Интернет и так и вопит ежедневно - на юге Франции нашли росток, на севере Италии фермер вырастил куст. Утка, сплетки, ерунда! Забастовка была недавно - два квартала отказались платить за кислородогенераторы. И что?
     Василь не ответил.
     - Вот именно, ничего - побастовали и заплатили. Дышать все хотят. А ты-то чем думал? Да если бы не твои прошлые заслуги, тебя не то, что в тайгу, тебя Корпорация сразу в креокамеру засунула бы. И в космос выбросила. Да-а, и подобрали бы через сто лет.
     - Не самый плохой вариант, - буркнул Василь.
     - Ну-ну, - кашлянули в динамике. - Так как ситуация?
     - Деревня-деревней. Хожу - примусы починяю местному населению. Что конкретно я должен заметить?
     - До связи, - неожиданно чисто рявкнул из динамика Зам главного инженера Корпорации, экран погас.
     - Не нравится мне это положение шпиона, - сказал Василь потухшему экрану.
    
    
     - Почему не переезжаешь в город? - спросил Василь.
     Хлоя сидела на крыльце, обхватив колени руками, и пристально смотрела на парня.
     - Не хочу. Наши уже все переехали, кто в Корпорации работает, кто - на заводе при городской Свалке. А я не хочу. Как представлю: всю жизнь вокруг металл, пластик, стекло: на улице, на работе, дома - плохо становится. Тут то же самое, но как-то проще, привычнее.
     Василь вытащил аккумулятор из ноутбука и, сделав вид, что тянется за инструментом, откатился на стуле к стене - спрятался от взгляда девушки.
     - Не знаю, - повторила она. - Может, и стоит. В Интернете пишут, что там придумали виртуальный сад. Надеваешь шлем - и словно в лесу. Настоящем. - Девушка мечтательно вздохнула. - И можно выбирать породы деревьев. Ты передставляешь, они были разными?!
     Хлоя задумалась:
     - А вот стоимость программки впечатляет. Да и налог на кислородогенераторы в городе. Всё-таки пятнадцать электрических предметов разрешено.
     Василь в углу хмыкнул.
     - Тут мне лучше, спокойнее, - продолжила девушка.
     - Ты выросла здесь? - спросил Василь.
     - Да. С Матвеем мы одногодки. Играли вместе.
     - Неинтересно, наверное, было возиться с ненормальным?
     - Он не был ненормальным, - девушка возмущенно дернулась. - Это случилось в пятом классе. Как раз начали ограждать место для Свалки. Туда-сюда сновали роботы - таскали железо. Шипят, пищат, скрежещут - страшно! А Матвей на спор пошел туда. Потом, возбужденный, с горящими глазами, прибежал к нам. Но не успел сказать и пары слов, как появились охры. Знаешь, наверное, такие жуткие железяки, вооруженные до зубов, раньше охраняли склады и свалки Корпорации, потом из-за шумихи в Интернете их ликвидировали.
     Василь кивнул. Читал. Двое охров прижали первоклашку у Городского склада списанных кислородогенераторов, прятавшегося от хулиганов, и чуть было не расстреляли на месте. Похоже, то же произошло и с Матвеем. Охры были полностью автономны и подчинялись внутренней команде: охранять, находить и уничтожать. Корпорация, заботясь о защите своих интересов, всегда перегибала палку.
     - Вот с Матвеем поступили так же. С тех пот он... - Хлоя замялась, - не в себе.
     - Хлоя, ты Матвейку не видела? - у калитки стоялая грузная растрёпанная женщина.
     - Ой, тёть Вась не видела, - девушка вскочила на ночи и отчего-то покраснела.
     - Здравствуйте, - мать Матвея повернулась к Василю. - Уже всё избегала - нет его... Ладно. Увидите - скажите, что ищу.
     - Конечно, - отозвалась Хлоя.
     Щеколда звякнула. Василь отложил ноутбук.
     - Эй, ты куда?
     На ходу надевая куртку, он ответил:
     - На Свалку.
    
    
     Василь отогнул сетку забора, пропустил вперед Хлою. Над головой, недовольно жужжа, пролетел собиратель-разведчик. Девушка вздрогнула и пригнулась.
     - Не бойся.
     - Я и не боюсь, - Хлоя гордо выпрямилась, сделала пару шагов. - Ой, - она закрыла рот руками.
     Василь обошел девушку. На земле, широко раскинув руки, лежал Матвейка. Из приоткрытого рта вытекала тонкая струйка крови.
     Василь присел, проверил пульс. Поднялся, обнял дрожащую Хлою за плечи.
     - Пойдём.
     - Он? Он...- её голос срывался.
     Василь кивнул.
     - Но как? Почему? Что...
     Тут она увидела вырванный с корнем, изувеченный прутик, тонкие листики свернулись, словно от высокой температуры.
     - Не может быть...
     Парень оглянулся.
     - Бежим!
     Через железную груду к ним направлялся человекообразный робот. Девушка тоже его увидела.
     - Кто это?
     - Думаю, охр, - Василь потянул Хлою к забору.
     - Нет, охры выглядят не так. И... их сняли с производства и...
     Охр вскинул бластерную винтовку. Свернул беззвучный выстрел. Василь пригнулся, рядом, закрыв голову руками, упала Хлоя. Парень поднял увесистый корпус электрообогревателя и кинул в робота. Вытянутая голова покачнулась, охр сделал шаг назад, оступился и скатился с горы мусора вниз.
     Василь взвалил тело Матвея на плечо, схватил Хлою:
     - Ты не ранена?
     Девушка охнула, побледнела, схватилась за плечо.
     - Вставай, идти можешь? Надо уходить, остальные охры где-то рядом.
     - Остальные?
     - Бежим! - бросил Василь.
     - Стой. Смотри!
     - Некогда! Бежим!
    
    
     Василь вытащил из-под кровати чемодан. Лязгнул замком. Всё, с него хватит! К чёрту! Вновь попытается пробраться к Главному компьютеру Ассоциации. Сообщению с него гарантированно поверят даже скептики. Одно дело анонимный Интернет и совсем другое...
     - Можно? - в дверях стояла Хлоя. На правой руке наложена шина. - Ты куда?
     Василь пожал плечами.
     - Я не понимаю... - мотнула головой девушка. - Ты сказал, охры, но...
     - Охры, - внезапно разозлился Василь. - Верить всему, что пишут в Интернете, как ты сегодня убедилась - не безопасно. Корпорации и не думала прекращать охрану Свалок. А сами Свалки тебе ничего не напоминают? Курганы, организованные в самых неподходящих местах. Говоришь, лес был на её месте?!
     Хлоя привалилась к косяку. Василь продолжал кричать:
     - А что случилось с Матвеем на Свалке?! Не сейчас, много лет назад?! Почему никто никогда не задаёт никаких вопросов?! Два и два сложить - никто не в состоянии!!
     Личико девушки приобрело сосредоточенное выражение.
     - Ты хочешь сказать, Свалки создают на местах возможного рождения деревьев? Но ведь это такое открытие!! Почему Корпорации не...
     - Корпорации выгодно использовать кислородогенераторы. Истерии меньше - прибыли большие.
     - В нашей деревне мог бы быть монумент не последней осине, а первой, да?... - отстранённо проговорила девушка.
     - Да! Да! Мог быть! - окончательно вскипел парень. - Да кому это нужно?! - Василь с силой захлопнул чемодан.
     Девушка подошла к столу, аккуратно из-за перевязанной руки вынула сверток.
     Поверх железного чемодана лёг тонкий, вырванный с корнем, побег.
     - Мне нужно. Разве этого мало?
     Василь впервые посмотрел Хлое прямо в глаза. Улыбнулся:
     - Только, это не осина. Берёза.
    

    
     Крокусы в моей жизни – как аленький цветочек: появляются на миг и освещают жизнь.
     Пятилетним ребёнком в Дагомысе, тогда ещё непритязательном курортном посёлке, не знающем своего пышного валютно-курортного будущего, я разделяла жизнь своей молодой и красивой матери. А значит, были походы в горы, ночные вылазки через страшный железнодорожный мост, песни у костра: жизнь била ключом. Но дети обычно ночами спят, поэтому понять, явь то была, или сон, мне не дано. Однако помню лица веселящейся компании взрослых и тьму за пределами круга, освещённого костром. Моя подруга – сверстница спит, мне скучно. Рядом – тёмные кусты… ой?! - Нет. Чего-то недодали мне родители: я не боюсь темноты и зверей. Я вообще плохо знаю, что такое страх. Напряжение перед боем? Или потаённое действие за спинами родителей?
     И вот ущербно-бесстрашное дитя уходит в горный лес. Сразу за кустами, где костёр не слепит глаза, тьма исчезает: полная луна освещает поляну. А там, в её центре, вокруг тёмного куста, белеют звёзды-воронки крокусов. Они не спят! Они шелковистые и прохладные, нежные и ослепительно белые!
     Сколько времени я провела на коленях перед цветами – не знаю, но меня хватились. Крики ищущей меня мамы вырвали из оцепенения, и я бросилась к костру: поделиться радостью, показать.
     - Цветочки! – кричала я (то, что это крокусы, узнала позже, когда подросла и стала читать книги по цветоводству). – Цветочки!
     Мама легко меняла настроение. Как! Её Ляля посмела уйти ночью в лес? Цветочки какие-то! Отшлёпать и уложить спать, чтобы не мешала взрослым веселиться…
     Цветочков никто не видел. Я хранила их образ в памяти.
    
     Годы шли. К государственным экзаменам мы с подругой готовились в альпинарии Ботанического сада МГУ, благо пропуска студентов биофака давали нам такую возможность. И там, среди камней, цвели крокусы: сиреневые. Уж не знаю, как мы смогли сдать экзамен – нежные цветы отнимали всё внимание.
     И уже значительно позже, когда наше экспедиционное судно зашло в немецкий порт Киль, мы с юным студентом Игорьком обнаружили бывший дворцовый парк, а ныне Ботанический сад Киля, и в нём – чудесную дорожку по склону холма, усыпанного крокусами и подснежниками…
     Какие там были деревья? – Не помню. Прикован взгляд: начало апреля, холод, ветер – и капли белых и сиреневых цветов в зелёной траве!
     Вечером решили прогуляться более близкие мне по возрасту мужчины. Их тянет в центр города, меня – в сад! Как же, ведь они не видели крокусов! А сад открыт, не огорожен, гуляй – не хочу! Я победила – идём к саду. В нём – слабое освещение, только от уличных фонарей. И тут мои защитники начинают явственно трусить. Как же! Заграница. Их могут убить, выскочив из-за куста… Идут за мной нога за ногу, спотыкаются. Чувствую себя, как подсадная утка, ведущая героев прямо в засаду. Настроение мерзкое: зачем им мои крокусы?..
     Вот и не было их. Спали цветочки – ни одного белого пятна на тёмной траве. Герои зафыркали.
     Так что же было в детстве? Ведь те, дагомысские, крокусы ночью не спали? Может, кильские цветы не пожелали показаться трусливым и равнодушным?
     Ушли из сада в пустынный, ярко освещённый витринами и фонарями центр. Удивительно: там коллегам не было страшно! Даже фотографировались около чего-то похожего на публичный дом с неприличной рекламой…
     А крокусы опять ушли в мою память. Мою – и юного Игорька. Вот это – отрадно.