Дни моего детства протекали в маленьком казахском городке на берегу самого синего моря. Жили там замечательные люди, съехавшиеся со всех уголков страны, чтобы построить «город-сад». Мой чудесный белый Город был таким же, как они, - молодым, веселым, задорным.
     Каждый день он дарил мне что-то особенное. Парус на горизонте, черепаху на песке, дерущихся скорпионов, юрких ящериц, смешных верблюдов, розовых фламинго, живущих на озере с красивым названием Караколь... Иногда это были воистину царские для этих мест подарки – редкий снежок, замерзшие лужи, лебеди, прилетевшие на зимовку...
     Но все равно я с нетерпением ждал лета, когда поезд унесет меня в другой мир, так отличный от наших, продуваемых колючими ветрами, степей.
     Там жили в садах уютные, бревенчатые домики. Вокруг хмурились дремучие леса, дыбились зеленые горы. Все казалось сказкой! Даже заросли сирени под окном, - диво-дивное после чахлых ветвей саксаула и вечных странников «перекати-поля»!
     А чего стоили страшные рогатые животные, что вечерами, позвякивая бубенцами, неторопливо шествовали мимо калитки! Куда там нашим обычным верблюдам!.. А соловьиные трели? Город-то мог похвастаться лишь воробьями да чайками. Но чайки не умели петь – только хохотали, когда волны пытались поймать их... А старушки в платочках, что сиживали на завалинках? Они совсем не походили на наших, узкоглазых и темнолицых, ряженных в белые тюрбаны, длинные платья и бархатные жилетки, украшенные бляхами и монетами.
     - Жила б ты с нами, – говорил я бабушке, - звали бы тебя апа!
     Та вздыхала и гладила меня по голове сухой ладошкой:
     - Растет дитё с басурманами...
     ***
     В деревне у меня были друзья, как и в Городе. Мы ходили в лес, бултыхались в речке. Она тоже казалась сказочной – так странно было мне, привыкшему к морскому простору, что виден противный берег. Сосед дядька Михей, пьяница и балагур, уверял, что в реке водятся русалки. Мы ему не больно-то верили, но слушали охотно. Особенно вечерами, когда сумерки превращали обыденное в таинственную страну.
     - Слыхали, в старой церкви ночами черти собираются?- пугал нас Михей, лузгая семечки. - А под мостом водянки живут. Толстые такие, зеленые, на лягушек похожи, размером с теленка. Утащат к себе - будешь знать!.. А Клинкиных бабка – ведьма! Не-е, я сам ничё такого не видал, а вот зять её Сашка, тот знает! Тока он ей поперек чё скажет, враз у него беда случается: то пилой руку повредит, то поленом по ноге...
     - Алкаш твой Сашка! - бурчала бабушка. - Всю кровь с жены попил! - и мы тут же представляли себе мосластого зачуханца Сашку, присосавшегося к дородной шее своей супруги, веселой и крикливой тетки. Эта картинка смешила нас, а не пугала.
     Вот бабка Клинкина и впрямь казалась ведьмой: сгорбленная до самой земли, она одевалась в чёрное, и ходила по улице, опираясь на длинную клюку. У нее был огромный крючковатый нос, а между синих, изъеденных временем губ торчал кривой клык.
     Страшнее Клинкиной был только нелюдим Голопуп.
     Даже летом в жару ходил Голопуп в тёплом ватнике, кирзовых сапогах и видавшей виды зимней шапке. Ничего ужасного вроде не было в его иссохшем, обветренном лице, но мы, дети, отчего-то страсть как боялись его! А дядька Михей и тут подлил масла в огонь:
     - Ему не жарко! - сказал он как-то в один из вечеров, провожая взглядом согбенную фигуру в ватнике. - Из него мертвецы всё тепло вытянули. Вот он и мёрзнет.
     - Брехун! - рассердилась бабушка. – Зачем пугаешь мальцов!
     - Гы-гы! - оскалился сосед и, подмигнув, продолжил: - Это ещё с царских времен история! Дед его жадный был, - из чужого рта норовил кусок урвать! Брата родного по миру пустил, а у того детишек малых штук пять было, - во, как! Пятеро, значитца, племянничков…
     - Почем тебе знать, пустозвонище?
     - Знаю! - на миг поскучнев, строго сказал Михей. Таинственно так молвил, будто ему одному ведомо было что-то такое, чего никто другой не знал и знать не мог. - Зима в тот год лютая выдалась, так они, ребятишки-то, помёрзли... А потом ему ночами являлись: прозрачные такие, и ноют тоненькими голосками: мол, почто ты нас, дяденька, сгуби-и-ил! - Михей живо изобразил, как плачут на морозном снегу призрачные сиротки.
     Жуть, как здорово у него получилось, - аж мурашки по спине!
     - А тут – революция! Он забоялся: ограбят! Добро припрятал, и помер невзначай, чуть ни на другой день. Наследнички, два сына, искали-искали – бестолку!.. Пока одна цыганка способ не подсказала. Дескать, надо с заживо похороненного одёжу добыть и на себя одеть в полночь на большую луну. Тогда можно умерших родственников вызывать и с ними общаться. Нашли они подходящего или сами кого прикопали? Про то врать не буду... Словом, ушли они как-то вдвоем под вечер, наутро - один только вернулся, без памяти. Сын этого обеспамятевшего – Голопуп и есть. Тож всё клад семейный отыскать хотел – отца безумного по лесам таскал. Что-то с ним странное приключилось… С той поры и мёрзнет.
     ***
     Спустя пару дней бабушка попросила сбегать к Клинкиным за какой-то надобностью.
     - Не пойду! - заупрямился я. - Ихняя бабка – ведьма!
     - Бессовестный! - обиделась бабушка. - Эдак ты и меня скоро обзывать станешь, ещё чуток вот состарюсь!
     - Тебя – нет, - рассудительно ответил я. - Ты – симпатичная. Как колобок.
     Бабушке незамысловатый комплимент понравился, она помягчела и сказала:
     - Бабка Клинкина - добрая. Жисть с ней неласково обошлась. В гражданскую у ней троих братьев залётные архаровцы порубали... Она-то, когда детей нарожала, имена убитых им дала. А немцы пришли – и эту семью сгубили. Один только сын и выжил, что на фронте был... Чего уши развесил? - спохватилась она. - Беги, давай!
     Было и ещё одно, из-за чего мне очень не хотелось тащиться к соседям: на их конце улицы вечно паслись огромные злые гуси. Всё же, выломав из чужого плетня палку, я храбро поскакал по улочке. Как назло, птиц в то утро было много. Один клювастый гад так привязался ко мне, что пришлось его треснуть! Отмахиваясь от шипящего разбойника, я совсем не смотрел по сторонам. И вдруг, случайно обернувшись, увидел Голопупа.
     Ужасный человек стоял прямо рядом со мной! Невольно я взглянул ему в глаза – и меня обожгло ледяным холодом: из впалых глазниц смотрела Тьма...
     Откуда в тот миг к семилетнему несмышлёнышу пришло такое сравнение? Не знаю... Но и сегодня мне, уже взрослому, становится не по себе, как вспоминаю тот взгляд.
     Взвизгнув, я стремглав кинулся прочь.
     Дальше был кошмар! Голопуп почему-то поспешил за мной. Передвигался он очень резво! Одним махом я взлетел на крыльцо Клинкиных и без стука вломился к ним в сени. На моё счастье, бабка Клинкина оказалась в доме.
     - Хто тут? - прошамкала она, появляясь в дверном проёме. Я ещё, помнится, подумал: какая же она маленькая!
     - Там... за мной... этот гонится! - выпалил я, задыхаясь.
     Старуха высунулась наружу: у калитки тёрся мой преследователь. Увидев её, он поспешно ушел.
     - Што он тябе шкажал, детонька? - тревожно спросила бабка.
     После расспросов она цепко ухватила меня за руку жёсткой корявой лапкой, и отвела домой. У нас она долго о чём-то шушукалась с бабушкой в её спаленке, пока я сидел на кухне с молоком и свежеиспеченными оладушками.
     Улучив момент, я подслушал кусочек разговора.
     - …нехрещено дитё ...плохо! – услышал я шелест гостьи.
     - Да какие родители! - с сердцем отвечала бабушка. - У них у городе даже церквы нет!
     Это правда, в нашем молодом советском городке церкви не было. Как не было и мечети. Все это построят только спустя много лет.
     Вскоре Клинкина ушла.
     - Креститься не стану! - набычился я, едва бабушка пришла ко мне.
     Благодаря «политике партии» я был тогда махровым атеистом. Что не мешало мне частенько просить у боженьки каких-нибудь милостей.
     Бабуля, покопавшись по шкафам, выудила тёмный маленький крестик и, невзирая на мое бурчание, повесила мне на шею.
     - Надо! - строго сказала она. Вспомнив взгляд Голопупа, я смирился.
     ***
     Тем же днём я пересказал все друзьям. У них загорелись глазёнки:
     - Давай следить за ним! Вдруг клад найдем?
     - Ку-ку?.. - я покрутил пальцем у виска.
     Но жажда приключений победила. Неделю мы околачивались вечерами возле домишки Голопупа. Потом нас отвлекли другие интересные дела...
     ***
     ...Нелюдимец появился у моего окна, когда я и думать о нем забыл. Был жаркий полдень, сонно гудели пчелы, сквозь листву просвечивало солнце, золотя налившиеся соком яблоки.
     - Пойдём! - глухо сказал он.
     Я перелез через подоконник и, подчиняясь ледяному взгляду, словно сомнамбула, побрел за ним. Незамеченные, мы прошли по пустынной улице за околицу и углубились в лес.
     Сколько мы плутали в чащобе, пока вдруг на маленькой поляне не заплясали передо мной четыре призрачные фигурки? Повеяло холодом, и казалось, будто где-то звенят неразборчиво тонкие детские голоса. Рука Голопупа потянулась к моей шее – туда, где висел крестик...
     Вдруг между нами взметнулась с земли большая тёмная птица! Она ударила его чёрными крылами – и у нее была острая клюка. Угасающим сознанием я успел удивиться, что она такая огромная...
     ***
     ...Потом мне говорили, что я сильно заболел, и всё мне привиделось в бреду. Но как-то в один из приездов, будучи уже взрослым парнем, я стал пытать постаревшего, по-прежнему болтливого Михея про тот случай.
     - Неспроста он тебя на то место привёл! - говорил сосед. - Там могилка была старая. Бабки Клинкиной братьев. Тех самых, коих беляки порубали... Может, убивцы их ещё живыми закопали? Она всю жизнь печалилась, что над могилой почти сразу надругались: разрыли всю, и аккурат в то же время один из наследничков голопуповских и пропал! Видать, они-то и раскопали, чтоб рубахи с покойников снять!.. Прах убиенных-то, конечно, на кладбище перенесли, с музыкой захоронили, честь по чести. Как борцов за Советскую власть, стал быть...Но она всё одно туда часто ходила, в лес-то, помянуть братьёв, - вот и наткнулась на вас... Клинкина тебя до дому и дотащила опосля – откуда тока силы нашла?..
     Больше ничего вразумительного Михей не поведал. Вспомнил только, что за много лет до того один деревенский мальчонка несколько дней пропадал в лесу.
     - …потом нашёлся. Тока мать его всё кричала, мол, не он это! Не он!.. А кто, спрашивается? Ну, да разве бабу слушать станут? Решили, что она малёк тронулась... Так он тоже про могилку бывшую эту рассказывал, и о призраках… А оно вишь как: детей-то погубленных было пятеро, а ты говоришь, что четверых видал. Небось, один из них в того пацана и оборотился. О, как!.. - и поражённый собственной догадливостью, рассказчик многозначительно поднял кверху кривой узловатый палец.
     - Хрен его знает, что за чертовщина! – одышливо дыша, сказал он, помолчав. - Я вот кумекаю, что наследники-то мертвецкую одёжу добыли, да только вместо отца-скупердяя к ним замёрзшие племяннички явились. Они ж им тоже родня! Видать, там заклятье какое получилось? А потом на Голопупа перешло. По-родственному.
     В словах его была доля смысла. Но уточнять теперь было не у кого. Голопуп тогда погиб в лесу, напоровшись на бабкину клюку, а вслед за тем, унеся в душе печаль нечаянного убийства, тихо преставилась и моя спасительница.
     Перед отъездом я сходил к ней на деревенское кладбище. Был жаркий полдень, сонно гудели пчёлы…